Как и он сам, его пальцы творят магию.
Томас тянет меня к себе, заставив упереться лобковой костью в край стола, но я даже не морщусь. Наоборот — прижимаюсь сильней.
— Что он тебе сделал? — жестким тоном снова спрашивает он. Линии его красивого лица становятся резкими, а в глазах появился яростный блеск. Он злится. Но из-за чего? Может, защищая меня? Какое милое заблуждение.
Не в состоянии чувствовать что-то еще, кроме его тепла, я мотаю головой.
— Ничего.
— Лейла, — угрожающе произносит он.
Его хриплый голос, как и прикосновение, — это одна из форм гипноза. Мое тело сдается и расслабляется. И из-за моих вялых и послушных мышц разум полностью отказывает.
— Он просто… никогда меня не любил.
— А ты его любила? — его гибкие пальцы сильнее сжимают мое запястье. Он понимает, насколько крепко меня держит? Интересно, как для него ощущается моя кожа?
— Да, — я любила его. Люблю ли до сих пор? Сама не понимаю. Я так долго страдала от боли, что уже и не знаю.
Лицо Томаса меняется. Он еще никогда так на меня не смотрел. Будто увидел в новом свете. Я наслаждаюсь его вниманием, хотя и не достойна его глаз.
Я такая же, как ты, — хочется мне сказать.
В голову закрадывается мысль: а что, если мне было суждено его встретить, чтобы найти эту недостающую симметрию для своей изуродованной души? Что, если встретить Дилана с Эммой мне было так же необходимо? Мне было суждено взять в руки их разбитые сердца и залатать. Но как же мне помочь Томасу? Как исцелить его разбитое сердце?
Облизав губы, я говорю:
— Это я сделала ему плохо.
Взгляд голубых глаз загорается, как будто мои слова — это бензин, который плеснули на тлеющие угли.
— И что именно ты сделала?
— Я заставила его переспать со мной.
Ну вот. Я это сказала. Теперь это больше не секрет. Томас молчит и ждет, когда я продолжу.
— Мы были на вечеринке. Вернее, это он был на ней. А я просто приехала с ним увидеться. В следующем месяце он должен был уехать в колледж, и я была в отчаянии. Я всегда его любила, но он никогда не отвечал мне тем же. В общем, я… хм… напоила его, — я съеживаюсь, но все равно продолжаю: — Н-но это еще не все. Я подсунула ему травку и соврала, что это обычная сигарета. А… а потом я использовала его.
Я помню изумленный взгляд Калеба и его расслабленные улыбки. В тот вечер его прикосновения не были мимолетными. Он гладил меня по щеке, пока о чем-то говорил. Обнимал меня за талию, когда мы танцевали. Раньше мы никогда не танцевали, так плотно прижавшись друг к другу. Я ощущала его учащенное сердцебиение и врала сама себе, будто это из-за меня, а не марихуаны или выпивки.
Еще никогда я не ощущала себя настолько любимой и отвратительной одновременно. И до сих пор не понимаю, как такое возможно. Это было ужасно, но, словно голодная собака, я поглощала его внимание и его любовь. Потому что какой еще у меня был выбор? Он должен был уехать. И не любил меня такой, какая я есть. Все, что мне оставалось, — это дать ему свое тело, причем я знала, что он откажется, если будет трезвым. Поэтому я немного подправила его восприятие.
— Мы оказались в комнате, куда не доносились звуки вечеринки, и я… поцеловала его. Он… м-м-м… поначалу не ответил, но потом сдался и… — мой вздох получается прерывистым.
— А потом я разделась и, взяв его руки в свои, прижала их к своему телу. Я-я видела, что он был смущен и не хотел, но я села на него верхом и… хм, да. Мы переспали. Мне казалось, что если я отдам ему свою девственность, то Калеб меня полюбит, но он уехал на следующий же день, — я моргаю, и одинокая слеза скатывается по моей щеке. — Так что это я сделала ему больно. Он был моим лучшим и единственным другом, но еще он мой сводный брат. А я заставила его заняться сексом со мной.
Вот и все. Все мои уродства на виду. Как и причины моей неправильности. Вот почему меня заточили в этой башне. И почему меня ненавидит собственная мать. Интересно, что она сделает, если узнает, как я поступила с Калебом. Она знает, что я люблю его, но не в курсе, как много табу я нарушила ради этой любви.
Когда Томас отпускает мое запястье, болезненное давление внизу живота ослабевает и превращается в приглушенную пульсацию.
Он хочет отодвинуться от меня.
В ответ на это слез становится еще больше — соленая и бесполезная вода, которая никогда и ничего не сможет исправить. Я ему противна, но разве в этом его можно винить? Я подавляю рвущийся наружу всхлип, но вместо него получается икота, когда на своей щеке чувствую его грубую руку.
Томас прикасается ко мне своими волшебными руками.
Это уже третий раз, и он куда интимней предыдущих. Мозолистые пальцы скользят по моему подрагивающему подбородку. Успокаивая и прекращая дрожь. Будто лекарство.
— Я боюсь… — срывающимся голосом шепчу я.
— Чего?
Навсегда остаться такой же несчастной и одинокой.
Но вслух ничего не произношу, потому что сейчас мы стоим ближе друг к другу, и я совершенно потеряла голос. Я замечаю поры на его коже и пятнышки на радужке глаз. Его взгляд скользит по моему лицу — слева направо и сверху вниз.
Я кладу руку на его ладонь и чувствую волоски на костяшках. Они будоражат мои чувства, делают их текучими и горячими. Я хочу пососать его пальцы. Хочу попробовать их на вкус, после того как он прикоснется ко мне. Хочу знать, на что похожа его кожа после соприкосновения с моей.
Мое воображение атакует образ его — и его пальцев — внутри меня. Внутри моей жаждущей сути. Образ, где он ласкает меня, одновременно успокаивая и настойчиво поглаживая. Я фантазирую, как его пальцы немного согнутся и, собрав изнутри мои соки, дадут мне их попробовать.
Это желание настолько сильное, настолько живое, что, не в состоянии сдержаться, я прижимаюсь носом к его ладони. Я практически перестаю его видеть, образ Томаса становится подернутым посверкивающей дымкой.
К черту сдерживаться. Я это сделаю. И попробую его кожу на вкус. Всего раз, — обещаю я себе. Плохо от этого никому не станет.
Я поворачиваю голову и высовываю язык. И прикасаюсь кончиком к месту, где пальцы соединяются с ладонью. Касание едва заметное. В этой огромной бескрайней вселенной оно практически не существует, но вкус его кожи взрывается у меня во рту — насыщенный и провокационный. Солоноватый шоколад.
С некоторым запозданием я понимаю, что он напряжен. Дымка рассеивается, и я возвращаюсь в реальность. Отодвигаюсь от стола и от его прикосновения, а он остается неподвижным. Его рука тяжело падает вниз.
— Прости, — говорю я, стыдясь своих действий и неумения себя контролировать. Кара была права: мне нужно над этим поработать. Как следует поработать.
Томас ничего не говорит. Его безмолвие и ничего не выражающее лицо пугают меня больше, чем возможный крик. Этому молчанию я бы предпочла его гневный окрик.
Боже, какая же я глупая.
— Мне пора.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
Сейчас суббота, и мы с Эммой, Диланом и Мэттом сидим в «Алхимии». Кода нашли столик в центре зала, Эмма поставила на него большую сумку со всякими штуками. Сегодня вечер экспромта «Лабиринта», и она отвечает за подсказки.
— Напомни, зачем тебе понадобилась эта огромная сумка? — интересуется Мэтт и, сняв с себя пальто, вешает его на спинку стула, после чего садится.
Дилан презрительно смотрит на него.
— Там у нее подсказки, придурок.
Глядя на сумку, будто в поисках чего-то, Эмма довольно улыбается. Так мило, что она стесняется в его присутствии, хотя обычно Эмма уверена в себе. На этой неделе у них с Диланом было несколько свиданий. И оказалось, что Дилану нравится апельсиновый цвет. Я так и знала.