Но от последовавших слов Хэдли мой мир дал трещину, а потом рухнул. Она попросила развод, а я молчал как идиот. Она сказала, что уезжала на два дня. Ей нужно было время на раздумья. Сказала, что наша любовь умерла, что нам лучше расстаться и что никто в этом не виноват. Просто так получилось, и все.
«Мы восторгаемся друг другом, Томас. Мы обожаем друг друга, но не любим».
И какого хрена все это означало? Конечно же, я от нее всегда был в восторге. Она же моя жена.
От этих воспоминаний меня возвращает в реальность звон связки ключей и щелчок входной двери. Пришла Сьюзен. Уже утро. Хэдли ушла несколько часов назад, но они кажутся годами.
Сьюзен кладет сумку на журнальный столик и неслышно подходит ко мне, сидящему на полу напротив Ники. Перед ним лежат игрушки, и самые любимые меняются каждую неделю. Сейчас это слон, которого я купил ему несколько дней назад.
— Он рано проснулся, — она садится рядом со мной и улыбается Ники. Он гулит и бормочет в ответ. С раскрасневшимися щеками и растрепанными волосами он выглядит маленьким хулиганом. Интересно, чувствует ли он произошедшие перемены и отсутствие мамы? Мне хочется поднять его, прижать в груди и сказать, что я люблю его несмотря ни на что. Только не оставляй меня.
— Томас? — Сьюзен кладет руку мне на плечо.
— Да, ему не спалось. Наверное, мне стоило бы положить его, чтобы он поспал… но я передумал. Хотел поиграть с ним.
— Все хорошо. Он потом немного покапризничает, но я справлюсь, — улыбается она.
Было время, когда Сьюзен знала меня лучше всех — она была и моей няней — и я думаю, ее материнское чутье по-прежнему сильное. Она вглядывается в мое лицо, и мне хочется спрятаться… или, может, сдаться и все ей рассказать, как ребенок маме в надежде, что та разрешит все проблемы. По крайней мере, матери мне представляются именно такими.
— Ты в порядке, Томас? Что происходит?
Ее забота отзывается где-то глубоко в сердце. Это успокаивает — видеть, что она беспокоится обо мне. Но ее сочувствие все равно несколько раздражает. Что еще раз доказывает, насколько сильно я все испортил.
— Все нормально, — коротко отвечаю я и встаю. — Ты не могла бы остаться на пару дней? И, естественно, я тебе заплачу.
— Конечно же, останусь. Но почему?
Думаю, она и сама понимает, почему, и меня это бесит. Бесит, что она знает о проблемах в этом доме и в моей семье. В отличие от меня. Какое-то время я не знал о них, но сейчас от них не отвернуться.
— Мне нужно, чтобы ты начала сегодня же. Скажи, когда будешь готова, и я отвезу тебя забрать вещи.
После чего ухожу, но когда подхожу к лестнице, Сьюзен говорит:
— Томас, вернись.
Этим суровым тоном она говорила со мной бесчисленного количество раз, когда я был маленьким. «Томас, не бегай». «Томас, не беспокой отца». «Томас, папа занят».
Я останавливаюсь, но не оборачиваюсь. И слышу, как она подходит.
— Что творится, Томас? — в ответ на мое молчание она кладет руку мне на спину, и от ее мягкого прикосновения я напрягаюсь. — Дело… в Хэдли?
При упоминании ее имени меня охватывает странный собственнический инстинкт. Не могу объяснить причину, но я не хочу, чтобы Сьюзен говорила о ней и знала, что Хэдли ушла и оставила семимесячного сына. Будто поняв, что я думаю о нем, Ники громко хихикает.
— Скажи, когда будешь готова, — настойчиво повторяю и, обойдя ее, собираюсь подняться по лестнице и… сделать хоть что-нибудь. Внутри рождаются слова и умоляют меня, чтобы я выплеснул их наружу, но я не буду. Я их ненавижу.
— Она ушла, да? — спрашивает Сьюзен, от чего я останавливаюсь и стою как вкопанный. Ее долгий вздох заставляет меня обернуться. Этот вздох говорит, что она не удивлена. Что даже ожидала чего-то подобного. А я сейчас лопну от злости. И чувствую себя раскаленным добела.
— Тебе есть что сказать? — мой голос спокойный и мягкий. Он так не похож на бушующую ярость внутри.
— Томас, я… — она вздыхает и беспокойно потирает ладони. — Знаю, что это тяжело слышать, но я думаю, что с Хэдли что-то не так. С ней что-то происходит, и ей нужна помощь, Томас. Возможно, у нее послеродовая депрессия или что-то подобное. Я на днях читала об этом, и у женщин это очень распространено. Они не проявляют интерес к собственным детям и очень подавлены, — протянув руку, она сжимает мое плечо. — Симптомы совпадают. Мне кажется, Хэдли нужно показаться психиатру.
— Моя жена не сумасшедшая, — скрипнув зубами, отвечаю я.
— Нет. Конечно же, нет. Я и не говорю этого. Но ей необходима медицинская помощь. Я же видела ее, Томас. Ее равнодушие неправильно и странно. Я…
— Мы не будем это обсуждать.
— Но нам необходимо это обсудить. Нужно что-то делать. Ты знаешь, куда она поехала? Надо ее найти. Стоило сказать тебе об этом раньше. Я…
— Нам ничего не нужно, и Хэдли не уехала. Она вернется через несколько дней. Ей захотелось немного отдохнуть. В среду она приедет, — как только произношу это, я понимаю, насколько неубедительно звучат мои слова. Неужели я и вправду верю, что она вернется?
— От чего отдохнуть? Никто не оставит своего ребенка на произвол судьбы.
— Вот только она никогда не хотела этого ребенка, а это все меняет.
Эти слова словно обрушившаяся лавина. Их отзвук бумерангом отскакивает от стен и попадает прямо мне в грудь. Я знаю, почему Хэдли не может заставить себя заботиться о Ники. И ответственен за это я.
— О чем ты говоришь? — нахмурившись, спрашивает Сьюзен.
— Она хотела сделать аборт, но я ее отговорил, — я провожу ладонью по волосам и обо всем наконец ей рассказываю: — Узнав, что беременна, она уехала на пару дней, но ее отсутствие я не заметил. Был слишком занят написанием очередного вонючего шедевра. Вернувшись, она сказала, что хочет развестись. И даже не собиралась говорить мне о ребенке. Она его не хотела, а рассказывать о беременности было неподходящее время, поскольку мы практически перестали любить друг друга. «Все станет слишком сложно», — сказала она. Одна она не смогла бы растить ребенка, а я был по уши в своих поганых заботах, — из моего ноющего горла вырывается невеселый смешок, и я признаюсь ей: — Я такой же, как мой отец, Сьюзен.
Чувствуя, как начинает кружиться голова, я хватаюсь за перила, чтобы не упасть. Если бы не тот выброшенный тест на беременность, я бы так и не узнал. И из-за моих ошибок она убила бы моего ребенка. Даже не могу описать злость, которую я чувствовал тогда. Мне хотелось убить ее — убить себя за то, что любил ее не так, как ей было нужно.
Но все, что я сделал, — это без конца умолял, и в конце концов она сдалась и решила попробовать снова.
Мой взгляд обращается к Ники, все еще играющему на ковре. Звук его хихиканья и бормотания вонзается в меня, будто самый острый нож. Я снова сделал все не так. Хэдли ушла, а Ники остался без мамы.
Сьюзен кладет ладони на мое напряженное лицо.
— Томас, ты не такой, как твой отец. Он любил тебя и твою маму, но не знал, как показать свои чувства. А ты — знаешь. Ты знаешь, как поставить своего ребенка на первое место. И знаешь, как сделать это же для Хэдли, — она сжимает мою руку. — Ты слышишь меня? Ты не такой, как он.
— Тогда почему она ушла? — шепотом спрашиваю я.
Поняв мои чувства, Сьюзен делает шаг вперед и обнимает меня. А я расслабляюсь в ее материнском тепле, как глупый ребенок. Ненавижу это. Ненавижу быть слабым и неудачником, но сил отойти у меня нет.
Через какое-то время Сьюзен уходит сделать Ники поесть.
Он играет с фиолетовой шапкой Лейлы, жует мех и пускает на него слюни. Ее вид напоминает о вчерашнем вечере, и, прежде чем я успеваю заметить, меня отбрасывает в другое измерение. Я до краев заполнен воспоминаниями о Лейле. С тех пор как Хэдли ушла, я даже не думал ни о Лейле, ни о поцелуе. Но сейчас все мысли только об этом.
Во мне вырастает голод — неправильный и грязный. Он жаждет только брать и брать, потому что я устал чувствовать себя так, будто не контролирую собственную жизнь.