А мне нужно вернуть блокнот. Как и свое дурацкое стихотворение. Я помню каждое написанное там слово и надеюсь, Томас не догадается, что оно о нем. Меньше всего мне хочется, чтобы он разнес его в пух и прах, как предыдущее.
Когда подхожу к его двери и смотрю на табличку «Томас Абрамс, приглашенный поэт», я понимаю, что думать, будто он не поймет, было ужасно глупо. Конечно же, он знает, что стихотворение про него. Он все обо мне знает. Положив ладонь на дверную ручку, я осторожно поворачиваю ее, она поддается, и вот я стою прямо перед ним.
Томас сидит за столом и поднимает голову, когда я появляюсь на пороге. Он не выглядит удивленным; будто знал, что я приду. Значит, совершенно точно он вор.
Не сводя с меня глаз, он откладывает ручку в сторону и откидывается на высокую спинку кожаного кресла. Оно слегка скрипит. Этот звук почему-то кажется неприличным и навевающим на определенные мысли, как чье-нибудь громкое и частое дыхание за закрытой дверью или шорох срываемой одежды.
Может, мне стоит вести себя поскромней рядом с ним? Отвести взгляд от его красивых глаз — особенно теперь, когда он знает, что я чокнутая сталкерша? Но, если откровенно, я не чувствую себя ни скромной, ни желающей смотреть в пол. По отношению к нему я ощущаю такой ненасытный голод, что даже кожа горит. На меня влияет не просто его присутствие — я чувствую, как будто он… во мне. Как будто часть его дышит внутри моего тела.
Шагнув вперед, я с легким щелчком закрываю за собой дверь. С головы падает капюшон, и на свободу вырываются мои буйные локоны. Эти еле слышные звуки ощущаются еще более неприличными, чем скрип кресла. Они словно выпускают на свободу все мои мысли.
— Стучать ты явно не собиралась, — бормочет он.
Блин.
— Я просто хотела проверить, повернется ли ручка, — говорю я и облизываю сухие губы. — И она поддалась.
— И она поддалась, — эхом повторяет он.
Я держу руки за спиной и не отпускаю ручку. Меня тянет извиниться, но понимаю, что толку от этого не будет. Я догадываюсь, что если Томас разозлится, то никакие мои действия мне не помогут. Стоило как следует подумать, прежде чем признаваться ему в своих грехах.
— У тебя мой блокнот, — подрагивающим голосом говорю я.
Томас меняет позу, снова заставив кресло заскрипеть. И заставив мои бедра потереться друг об друга.
— Твой блокнот?
— Да? — я хотела произнести это с утвердительной интонацией, но голос меня подводит и звучит пискляво, от чего утверждение превращается в неуверенный вопрос.
— Да, он у меня.
Моя рука соскальзывает с дверной ручки. Ха! Это оказалось… легко.
— То есть ты хочешь сказать, что взял его? — такой глупый вопрос.
Томас проводит указательным пальцем по губам.
— Ну а как еще он бы у меня оказался?
В его глазах пляшут искорки. Не потрать я так много времени на внимательное изучение его глаз, состоящих из обжигающего пламени, то точно ничего не заметила бы.
— Ого, выходит, ты его у меня украл, — бормочу я себе под нос.
— Если под воровством ты подразумеваешь и то, что стащила у меня книгу, то да.
Его книга лежит у меня на тумбочке. Я читала я ее бесчисленное множество раз. Читала ее так часто, что уже чувствую ее своей. Вернуть ее уже не могу. Нет, я, конечно, могла бы ее купить, но там не будет его заметок. И я не узнала бы, что из написанного ему особенно дорого и как он определяет для себя безответную любовь.
Я снова хватаюсь за дверную ручку, готовая развернуться и уйти, но мне все-таки удается настоять на своем.
— Послушай, меня не тянет создавать проблемы. Просто хочу назад свой блокнот, а ты… — сделав небольшую паузу, я все же заканчиваю предложение: — Ты меня больше не увидишь.
Да, это самое правильное решение.
Он женат. У него есть ребенок. Он учитель. Он больше не годится на роль отвлекающего меня от Калеба. Это больше не мимолетное увлечение. Не знаю, кто он для меня, но сомневаюсь, что найду силы это выяснить. Я уже по уши. И мы нарушили слишком много правил.
— Я собираюсь бросить твои занятия, — приняв решение, говорю я и киваю. — Что к лучшему, раз уж я не разбираюсь ни в писательстве в целом, ни в поэзии в частности. Поэтому если ты отдашь мне мой блокнот, я просто уйду.
В выражении его лица мелькает что-то мне непонятное, и он снова меняет позу. Скрип кресла и шорох одежды, — эти звуки заставляют мое сердце екнуть. Но я не обращаю на это внимания. Достав блокнот из ящика, Томас кладет его на середину стола. И медленно проводит по нему безымянным пальцем.
— Забирай.
На дрожащих ногах я подхожу к столу. Протягиваю руку и кладу ее на блокнот. Он неожиданно теплый на ощупь, как будто Томас поделился с ним своим жаром. Я поднимаю блокнот и хочу убрать его в карман шубы, но Томас хватает меня за запястье, остановив на полпути.
— Не так быстро, — вкрадчиво произносит он. — Прочитай мне его.
— Что?
Его пальцы такие длинные, что он может обхватить мое тонкое запястье целиком, и я дрожу от исходящей от него силы. Более того: он встает и теперь возвышается надо мной. Мне приходится откинуть голову, чтобы встретиться с ним взглядом.
— Стихотворение. Прочитай мне его.
Мои глаза вылезают из орбит. Наверное, я выгляжу смешно и нелепо, потому что… Черт! Я не могу!
— Нет.
Томас отпускает мою руку, но облегчение я не чувствую — потому что в этот момент все это тело напряжено, будто он старается сдержать мощную силу.
Я облизываю пересохшие губы, и его взгляд, заряженный каким-то эротичным электричеством, следует за этим движением. Хочу вдохнуть, но из горла вырывается тихий всхлип. В ужасе зажав рот ладонью, я отодвигаюсь назад.
Отхожу на сантиметр, а Томас приближается на два. Он наступает, закрывая собой свет, льющийся из окна за его спиной.
Прижав к груди блокнот, я пячусь назад и оказываюсь там же, откуда пришла, — у двери. Прислонившись спиной к деревянной поверхности и поясницей ощущая дверную ручку. А Томас нависает надо мной. Он стоит так близко, что я ощущаю жар, языками пламени пляшущий по его коже, но все же недостаточно близко, чтобы я, протянув руку, прикоснулась и обожглась.
Он Огнедышащий.
— Не заставляй меня повторять.
Под его пристальным взглядом у меня слабеют колени. Что сейчас происходит? Не в состоянии смотреть ему в глаза, я опускаю взгляд на шею.
— Я не могу.
В ответ на мой надсадный голос Томас замирает, а потом, словно от накативших эмоций тяжело сглотнув, хрипло говорит:
— Ты написала его для меня.
Его шепот заставляет меня поднять взгляд. Мне хочется все отрицать, но я отбрасываю эту идею, едва та приходит в голову. Интуиция подсказывает, что ему это нужно — как и мое отчаянное желание в баре и мой оргазм.
Словно загипнотизированная, я киваю.
— Да.
— Тогда прочитай, — резким тоном говорит он.
Мои глаза блуждают между его лицом и шеей, не в силах оторваться от его интенсивного взгляда и безумного пульса. Демонстрировать свои эмоции ему непросто, при этом они слишком сильные, чтобы удалось их скрыть. Томас не может их остановить, а я не могу перестать их впитывать всем своим существом.
Дрожащими руками я открываю блокнот и нахожу страницу, на которой записано мое стихотворение. Я знаю его наизусть, но этот барьер мне просто жизненно необходим, потому что — господи — творится какое-то безумие. И это безумие дико заводит.
Буквы расплываются, а тело трепещет. Одной рукой я держусь за дверную ручку за спиной, а другой сжимаю блокнот. Призвав на помощь всю свою силу воли, я умудряюсь сфокусироваться, и буквы перестают расплываться и прыгать по строчкам.
— Т-твой взгляд м-меня обжигает, — шепотом начинаю я; язык с трудом ворочается во рту. — В нем живет и танцует пламя,
Оно обращает меня в пепел — черный и тонкий.
И… это происходит не быстро — мой распад.
Я останавливаюсь, чтобы перевести дыхание. Грудь отяжелела, а между бедер пульсирует желание. Я потираюсь задницей о гладкую поверхность двери, но она не помогает утолить мою похоть.