— Продолжай.
— Сначала это лишь искра, колкая и горячая, — почувствовав, как что-то прикоснулось к шее, я подпрыгиваю. И чуть не роняю блокнот на пол, когда вижу палец Томаса на верхней пуговице моей шубы. Каждый раз, когда вижу его пальцы, поражаюсь их длине и силе. Короткие волоски делают их еще более мужественными. И ощущаются его руки настолько хорошо, что, наверное, это почти плохо.
— Что ты делаешь?
— Расстегиваю твою шубу, — не отрываясь от своей задачи, отвечает Томас.
— По-почему?
— Потому что я так хочу, — пожав плечами, говорит он. Его ответ одновременно и наглый, и по-мальчишески бесхитростный.
Верхняя пуговица расстегивается и приоткрывает полоску моей кожи.
— Томас. Не надо… пожалуйста.
— Продолжай читать, — говорит он и расстегивает вторую, третью, а затем и четвертую пуговицу. Я по привычке заранее готовлюсь, что мне станет холодно, но на самом деле знаю, что этого не будет. Ведь рядом со мной Томас, а за ним всегда следует солнце, куда бы он ни направился.
Отпустив дверную ручку, я останавливаю его и обхватываю запястье.
— Пожалуйста. Не надо.
Томас смотрит мне в глаза, и я не могу ни вдохнуть, ни выдохнуть. Если я решила, будто он хотел, чтобы я прочитала стихотворение по какой-то странной причине, понятной ему одному, то сильно ошибалась. Ему было нужно не это. Эта потребность — вот она, прямо сейчас на его лице. Она в румянце на щеках. В сжатой челюсти. В трепещущих ноздрях. Как будто ему не хватает воздуха. Как будто ему не хватает меня.
Я никогда не рассматривала саму себя с этой точки зрения. Никогда не находилась в центре чьего-то обжигающего внимания. Мое тело — как и вся моя душа — убеждает меня убрать ладонь с его руки.
О боже, неужели я и вправду собралась позволить ему это сделать? Я дам ему расстегнуть мою шубу.
Моя рука опускается, и он продолжает. Это молчание невыносимо, поэтому чтобы заполнить тишину, мне остается лишь продолжить читать стихотворение. Что я и делаю.
— Это тепло… — моя шуба уже полностью расстегнута, и виднеется толстая зеленая кофта. Кстати, она тоже на пуговицах. Осторожно, чтобы не прикоснуться к коже, Томас снимает шубу с моих плеч. Неуклюже поведя ими, я сутуло остаюсь стоять.
Томас проводит пальцем вдоль V-образного выреза моей кофты, будто хочет почувствовать мягкую и пушистую ткань, и принимается за верхнюю жемчужно-белую пуговицу.
По позвоночнику стекает капелька пота, и я выгибаюсь в пояснице — совсем чуть-чуть, но он замечает. В ответ сильней пульсирует вена на его шее.
— Это тепло поначалу незаметно.
Но постепенно кожа краснеет
И сгорает. Медленно и неумолимо.
Мне так же больно, когда ты просто смотришь на меня.
Томас расстегнул половину пуговиц на кофте, и я уже не в состоянии сконцентрироваться на чтении. Выпустив из руки блокнот, который тут же падает вслед за шубой на пол, я хватаюсь за дверную ручку теперь обеими руками. И едва не начинаю сползать вниз. Между ног мокро, ладони вспотели, а внутри бушует инферно — и все это по милости Огнедышащего.
— Дочитай стихотворение, Лейла, — говорит Томас и берется за последнюю пуговицу.
Я хочу отрицательно покачать головой, но получается вяло и томно.
— Я–я не могу. Не могу читать. Это слишком.
Запрокинув голову, я зажмуриваюсь, когда чувствую, что он расстегивает пуговицу. Сдерживаю рвущийся наружу стон и сжимаю подрагивающие бедра.
— Тогда в следующий раз.
В его интонации я слышу улыбку, и с отчаянием вслушиваюсь в произнесенные слова. У нас будет следующий раз? Томас стоит, слегка склонившись надо мной и держа в стиснутых кулаках полы моей кофты. Его костяшки побелели — он хочет раздеть меня так же сильно, как я хочу обнажиться перед ним.
Его взгляд поднимается к моей полуобнаженной груди, которую видно из выреза черной блузки — тоже на пуговицах. Чем дольше он смотрит на грудь, тем более тяжелой она ощущается, хотя мой размер всего лишь B.
Томас бросает на меня раздраженный взгляд из-под ресниц.
— Опять?
Я его понимаю не сразу, а потом до меня доходит, что он про блузку и пуговицы.
— Много слоев, ага. Извини.
Он не улыбается, но раздражение исчезает, и вместо него появляется легкая веселость. Разжав кулаки, Томас снова принимается за пуговицы и одну за одной их расстегивает. Я ахаю, когда костяшками пальцев он случайно прикасается к коже верха груди. Она ноет и набухает, а соски становятся твердыми и чувствительными почти до боли.
Прикоснись же ко мне.
Томас пальцами спускается к моему животу, и от моего резкого вздоха тот становится впалым. И вот наконец со всеми пуговицами покончено. Распахнутая блузка демонстрирует мой белый бюстгальтер и голый живот. Томас окидывает меня жадным взглядом, и, услышав его ставшее прерывистым дыхание, я шепчу:
— Что? В чем дело?
Томас смотрит на мой пупок, а потом это наконец происходит: он прикасается ко мне. Кончиком мизинца подхватывает колечко в пупке и слегка тянет.
— Бля-я-я, — бормочет себе под нос он.
— Тебе… не нравится?
— Нет. Наоборот. Очень нравится.
Услышав его низкий голос и словно себе под нос слова, я сдаюсь и выгибаю спину. Наши бедра соприкасаются, и животом чувствую его член.
— Господи. Такой большой, — со стоном произношу я, не в силах сдержаться. И сразу же чувствую стыд. Видимо, еще и краснею, потому что кожа ощущается очень горячей.
Томас замирает.
— Я не знал. Впрочем, догадывался.
— О чем?
Его взгляд скользит по моему телу — от груди к кольцу в пупке.
— Что ты краснеешь всем телом, — в ответ я краснею еще больше, и он усмехается.
Мое сердце блаженно вздыхает при этом бархатистом звуке. Мне хочется поселиться и жить здесь, в этом моменте. Он искренний и почти фантастический. Словно другой мир. Страна с иными правилами, без прошлого и будущего. Здесь имеет значение только настоящее.
Другой рукой Томас расстегивает переднюю застежку бюстгальтера, и чашечки повисают по сторонам, обнажая набухшую грудь и розовые соски.
Мне жарко. И кажется, будто я сейчас дышу всем телом — сипло и часто. Хочется прикрыться, даже несмотря на то, что соски умоляют, чтобы к ним прикоснулись. Сжали пальцами. Втянули в рот. Ни один человек не видел меня полуголой — даже Калеб в ту единственную ночь, когда в темноте я отдала ему свою девственность.
Томас облизывает губы и прерывисто вздыхает.
Я нужна ему. И в ответ он мне становится нужен еще сильней.
— У меня все ноет, — шепотом говорю я, и он смотрит на меня с расширившимися зрачками. — Пожалуйста. Ты должен прикоснуться ко мне. Просто должен.
Мои просьбы возбуждают его еще больше, а следом и меня саму — так сильно, что внутренние мышцы жадно сжимаются и разжимаются несколько раз.
Он прижимает большой палец к основанию моей шеи. Пульс сбивается, а потом начинает биться с удвоенной силой. Слегка прикрыв глаза, Томас ведет пальцем вниз, через ключицу к верху груди. Он прикасается ко мне всего лишь кончиком одного пальца.
— Боже… — я не узнаю собственный голос; он гортанный и сиплый от похоти.
Томас кружит пальцем по моей груди, лаская верхнюю часть и проводя кончиком по низу.
— Вот так? — когда он наклоняется спросить мне на ухо, его рубашка с тихим шорохом скользит по моему телу. Я поднимаю правую ногу и закидываю ее ему на бедро, притянув его пах к своему — пусть и укрытому слоями одежды, но чуть ли не стенающему от жажды.
— Да. Но этого мало, — прижавшись своим наполовину обнаженным телом к его, полностью одетому, я наслаждаюсь этим легким трением.
Он повторяет свои движения на левой груди — еще и еще. Соски твердые от предвкушения прикосновения, которого так и не происходит. Он мучает меня своими легкими ласками и не дает чего-то более весомого, от чего вся моя кожа густо покрывается мурашками.