Потом беру со стола ноутбук и на сайте университета изучаю профиль Томаса. С тех пор как начала ходить к нему на занятия, я видела его страничку миллион раз, но при виде его лица у меня по-прежнему перехватывает дыхание. Оно красивое, без улыбки, недосягаемое.
В поле зрения попадает телефон его кабинета — мелко написанные десять цифр прямо под адресом. Его номер я видела и раньше, но никогда не думала о звонке.
Сев ровнее, я ищу телефон. Он застрял между матрасом и изголовьем. Проигнорировав сообщение от Калеба, я набираю номер Томаса. Безумие какое-то. Я даже не знаю, зачем звоню. Что ему сказать? И потом, не уверена, что он окажется на месте, потому что сейчас поздняя ночь. Но мне необходима связь с ним, даже хрупкая и непрочная. Даже если мне ответит автоответчик. На самом деле, я даже рассчитываю на это. Тогда смогу сказать что вздумается, повешу трубку и отправлюсь спать.
После третьего гудка раздается щелчок, и я слышу его хриплый голос.
— Алло?
Я едва не роняю телефон.
— Т-томас?
— Лейла? — раздается скрип кресла. — Что… Почему ты звонишь мне в такое время?
— Я… не ожидала, что ты возьмешь трубку.
Несколько секунд он молчит, наверное, такой же ошеломленный, как и я, или же вспоминает о произошедшем между нами всего несколько часов назад.
— Знаешь ли, если ты не хочешь, чтобы я брал трубку, тогда просто не звони.
Глубоко вздохнув, я откидываюсь на подушку и улыбаюсь как дурочка в ответ на его поддразнивающий тон.
— Просто решила, что ты будешь дома.
На этот раз воцаряется тяжелая тишина, как будто я наступила на мину, но его голос по-прежнему спокойный.
— Ну а раз мы установили, что я не дома, не против поделиться со мной, какого черта ты звонишь?
— Я… — мне хочется спросить, что с ним происходит, но я не решаюсь. Знаю, он не скажет. Томас честен со мной в редкие моменты — и в моменты моего отчаяния. — Я не могу уснуть, — вырывается у меня, и забавно, что слова звучат немного обиженно. Он слушает мой странный голос, который, конечно же, появляется у меня только в его присутствии, и резко втягивает в себя воздух. Откуда это взялось? Эта настойчивая ноющая боль, беспокойство и смелость. Я не могу сохранять спокойствие. Потирая ноги друг об друга, пальцем играю с вырезом майки.
— И ты решила, будто разговор со мной поможет тебе заснуть? Твоя лесть не знает пределов, верно? — голос Томаса хриплый, как и всегда, когда он шутит, и внезапно от моего одиночества не остается и следа.
— Как уже сказала, я не думала, что ты возьмешь трубку. Просто… не знала, кому позвонить, — говорю я и какое-то время молчу. И готовлюсь услышать грубость в ответ, но в глубине души я почему-то уверена, что ничего такого он мне не скажет. Томас не намеренно злой, он просто по какой-то причине таковым притворяется.
— Почему ты не можешь уснуть? — тихо спрашивает он, доказывая тем самым мою правоту.
— Мне приснился плохой сон, — устраиваясь на подушке поудобней, отвечаю я. — Про Калеба. Вернее сам по себе сон не был плохим. А Калеб был в нем счастлив — или же так мне показалось. Он… занимался сексом, — я делаю глубокий вдох, прежде чем добавить: — С парнем.
Тишина. С того конца трубки не доносится ровным счетом ничего. Но кажется, мне и не нужно, чтобы Томас сейчас что-то говорил. Потому что сначала я хочу выговориться.
— Он гей, — усмехнувшись, продолжаю я. — Парень, с которым я росла и в которого была влюблена почти всю свою жизнь, оказался геем. И знаешь, что хуже всего? Я даже не подозревала. Не замечала ни единого намека. Калеб сказал, что переспал со мной, чтобы понять, сможет ли сменить свои предпочтения, — я снова усмехаюсь, на этот раз с большей горечью. — Я дура, да? Эгоистичная идиотка.
Теперь мне… легче. В груди уже не так давит. Этот секрет больше не лежит на мне тяжелым грузом.
Томас по-прежнему молчит, поэтому я начинаю его упрашивать:
— Скажи что-нибудь. Нет, подожди. Скажи мне что-нибудь в поддержку. Вместо какого-нибудь саркастичного комментария, который никому, кроме тебя самого, не помогает.
— И почему я должен ради тебя сдерживаться? — мне нравится, когда Томас подначивает меня. Не обращается со мной как с хрупким созданием. Впрочем, вряд ли он на это способен.
— Решила, что мы с тобой друзья.
— Ты объезжаешь ноги всех своих друзей? — низким голосом интересуется он.
О боже. Мои глаза закрываются, и я сжимаю бедра.
— Нет. Мы не просто друзья.
— Ты думаешь?
— Ага, — киваю я и открываю рот, чтобы сказать… хоть что-нибудь, но это не имеет значение, потому что на меня находит прозрение. — Мы родственные души, — выпаливаю я, с трудом дыша и в то же время ощущая себя переполненной воздухом, как шарик.
— Что, прости?
— Да, — с огромными глазами говорю я, понимая, что все наконец встало на свои места. — Точно. Родственные души.
— Я… Ты… Что-что?
— Ой, да успокойся, — я представляю, как пульсирует вена у него на шее. — Не в том смысле, когда двое жили долго и счастливо. Мы другие родственные души. Даже я не настолько наивна. Я имею в виду, что мы понимаем друг друга. Мы схожи — во всех смыслах.
Томас вздыхает — глубоко и тяжело. И снова ерзает в кресле. Знаю, он мне не верит, но мой вывод все же очевиден.
— Мы оба лучше других людей понимаем, что из себя представляет неразделенная любовь, — начинаю объяснять я. — И я знаю, тебе не понравится об этом услышать, но в ту ночь, когда я подсматривала за тобой в окно — за что я снова, кстати, прошу прощения, — у тебя было такое выражение лица… Как будто я смотрюсь в зеркало. Как будто могу прочесть каждую твою мысль. И прочувствовать каждую твою мысль. Всем нутром, — я неловко откашливаюсь. — Понимаешь? Мы родственные души.
— Ты права.
Внутри меня все вибрирует от волнения.
— Ты правда так считаешь?
— Да. Мне действительно не нравится об этом слышать.
— Ой, — сглотнув, я откидываюсь на подушку и смотрю в белый потолок.
Кресло Томаса снова издает скрип, и я фантазирую, как он так же, как и я, откидывает голову и смотрит в потолок. Не знаю, как долго мы молчим, слушая дыхание друг друга. Но повесить трубку я не готова. Не хочу быть той, кто разорвет эту связь.
Судя по всему, он тоже.
Это такая успокаивающая иллюзия — что Томасу хочется слушать мое дыхание, чтобы не ощущать одиночество. Впрочем, это может и не быть иллюзией.
— Ты знаешь, что такое рудиментарный орган, Лейла? — спрашивает Томас, к моменту когда я уже пальцем успела нарисовать сотню кругов вокруг пупка.
— Что?
— Это орган, который стал бесполезен. Он не служит своей цели. Бесполезный багаж. Или потому что он недостаточно быстро эволюционировал.
— Ага. И?
— Но он все равно способен причинить тебе немало боли. Ах да, и убить тебя… очень медленно, пока ты не начнешь молить о смерти.
— Почему мы говорим про бесполезные органы?
— Потому что безответная любовь — как отмерший, бесполезный и переставший функционировать орган. Это хуже, чем болезнь. Болезнь можно вылечить, но восстановить утраченную целостность души нельзя. Оказаться настолько бессильным — это самое печальное открытие на свете.
Я ощущаю себя высохшей рекой. Почти пустыней. Каждая клетка моего тела болит из-за него. И из-за самой себя. Из-за нас обоих. Его мучительные слова уничтожают все внутри.
— Почему ты не дома, Томас?
— Потому что дом не ощущается домом, когда там нет ее, — тихо признается он.
Я вонзаю ногти в кожу живота в попытке как-то перекодировать его эмоциональную агонию в свой физический дискомфорт.
И тогда на меня снисходит другое откровение.
Не знаю, кем он является для меня, но знаю, кто для него я.
Я нужна ему. Ему необходимо использовать свою власть надо мной, потому что любовь сделала его бессильным. Ему нужно, чтобы я просила его, потому что любовь превратила его в попрошайку. И похоть, которую он чувствует по отношению ко мне, произрастает из любви к ней.