Томас открывает глаза и смотрит на меня.
— Прощания даются мне нелегко, но я не оставлю тебя, не попрощавшись, будто трус.
ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ
Слова Томаса не выходят у меня из головы, но понимаю я их не сразу. А когда смысл наконец становится ясен, с облегчением выдыхаю и чувствую, как все мое существо наполняется нежностью. Не давая никаких надежд, он все же пообещал мне, что не бросит, как Калеб. По крайней мере, не сделает это без предупреждения.
Отпустив подол юбки, я круговыми движениями втираю его сперму в кожу шеи и подбородка, надеясь заполучить его в себя как можно глубже. Слизываю несколько капель, которые собрались в уголках рта. Они на вкус как самый лучший шоколад на свете — терпкий и солоноватый.
Шумно втянув в себя воздух, Томас рывком поднимает меня на ноги, другой рукой при этом подтягивая свои штаны. От внезапной боли в коленях я взвизгиваю.
— Что случилось? — нахмурившись, спрашивает Томас. — Я сделал тебе больно?
Его беспокойство облегчает мою боль.
— Нет. Это просто… Кажется, я разбила коленку, когда упала. Ничего страшного.
Прежде чем я успеваю договорить, Томас уже стоит передо мной на коленях. Приспускает мои колготки еще ниже и осматривает колени. Идет кровь. Тихо выругавшись, он расстегивает мой правый сапог.
— Что ты делаешь? — я хватаюсь за его плечи, когда он поднимает мою ногу и снимает сапог. Земля такая ледяная, что начинаю дрожать. Я ощущаю себя истекающей кровью Золушкой, которая только что отсосала своему порочному Прекрасному Принцу, а сейчас, вместо того чтобы надеть мне на ногу туфельку, он снимает с меня сапоги.
— Ты не можешь пойти домой в таком состоянии, — отвечает Томас и снимает с меня второй сапог. — Раны нужно промыть и перевязать, — расправившись с сапогами, он стаскивает с меня гетры и колготки, и теперь нижняя половина моего тела открыта всем ледяным ветрам. — Пойдем, у меня есть аптечка.
Его слова заставляют меня замереть. Они словно встряхивают меня и рассеивают морок. Мои действия становятся однозначными и кристально понятными — я смотрю на них со стороны, будто не сама их совершила. Я сделала ему минет на заднем дворе, прямо напротив окна, в которое наблюдала за ним и его женой.
Господи, я такая шлюха. Даже присутствие Томаса не может сгладить мою вину.
— Лейла.
Я перевожу взгляд на него, на его бесстрастную позу и все еще окрашенные возбуждением щеки.
— Я не могу… Не могу пойти туда.
Томас молчит. Словно понимает, почему я не могу. Словно осознает свершившееся безумие. Но есть правила, которые люди не должны нарушать. Я не могу стать пресловутой Другой Женщиной и войти в их дом.
Оглядев мои ноги, он задерживается взглядом на животе, как будто сквозь свитер видит мою тату.
— У тебя из-за меня идет кровь, так что мне тебя и лечить, — его слова звучат рассерженно, но сдержать танцующих бабочек в животе мне все равно не удается.
Томас разворачивается и идет к дому, неся мои гетры, колготки и сапоги.
Какое-то время я стою не шелохнувшись, после чего поправляю свою шубу и иду вслед за ним. Он уже стоит у двери и ждет меня. Открыв дверь, Томас отходит в сторону, чтобы я вошла первой. Сам факт появления в его доме через заднюю дверь делает ситуацию еще более непозволительной. Как будто это взлом. Плечи Томаса напряжены, как будто его посетила та же мысль. Мы с ним оба нарушители. Ночные воры.
Холодильник и свет над плитой издают еле заметное жужжание. Типичный звук типичной кухни, но я все равно в восторге — ведь это дом Томаса, и я сейчас здесь.
Он стоит рядом с кухонным островком — не долго, но достаточно, чтобы я заметила и удивилась. Почему Томас выглядит потерянным в собственном доме?
Словно выйдя из транса, он бросает на стол телефон, кошелек и ключи.
— Садись. Пойду принесу аптечку.
Слушая его удаляющиеся шаги, я пользуюсь возможностью оглядеться. Рядом с дверью на столе стоит кофемашина с подставкой для чашек. Наверху висит кружка с эмблемой Нью-Йоркского Университета, и я прикасаюсь кончиками пальцев к холодной керамике, понимая, что сильно скучаю по этому городу. Томас учился там, когда мне было лет восемь или девять. Он жил со мной в одном городе. Наверное, мы с ним не раз пересекались — будущий поэт и я. Родственные души. Возможно, я видела его в толпе и не замечала.
У его дома открытая планировка, и с кухни хорошо просматриваются гостиная и столовая, обе освещенные тусклыми светильниками. Я провожу руками по кожаному дивану, на котором он сидит по ночам и проверяет работы студентов.
Слева от меня лестница и коридор, куда пошел Томас. Отсюда слышно, как он в ванной ищет аптечку. Босыми ногами бесшумно ступая по деревянному полу, я останавливаюсь у приоткрытой двери в какую-то комнату. Она словно приглашает войти нарушительницу вроде меня.
Тяжело сглотнув, я открываю ее шире и вижу множество коробок и огромный стол, освещенный лишь льющимся из окна лунным светом. Провожу пальцами по поверхности и чувствую ее неровности. У этого стола есть история и характер. И он совсем не похож на отполированный рабочий стол, что стоит у него в кабинете. Этот мне нравится больше.
На нем ничего нет, кроме небольшой покрытой пылью лампы.
Даже ручек нет. Интересно, это вопрос организованности или чего-то другого. Кажется, второе.
Я перевожу взгляд на гору коробок у стены. На них написано «Старое», «Нью-Йоркский Университет», «Стихи», «Литературоведение» и так далее. Мое внимание привлекает заклеенная коробка с надписью «Амнезия».. Мне хочется вскрыть ее и заглянуть внутрь. Интересно, у меня есть шансы, что он не заметит пропажу, если я заберу отсюда что-то с собой?
— Даже не вздумай.
Подпрыгнув от неожиданности, я разворачиваюсь.
— Ты о чем?
Томас включает настольную лампу, одним щелчком делая комнату более уютной. Желтый свет такой же, как и в его кабинете в «Лабиринте», что тут же напоминает мне о нашем сексе. Я прижимаю руку к животу, где сейчас стало дурно.
— Брать мои вещи без разрешения.
— И не собиралась, — усмехаюсь я. — Я просто осматриваюсь.
— Как ни странно, я не удивлен, — сдержанно замечает Томас. — Садись, — показывая на стол, говорит он, и тогда я замечаю в его руке аптечку.
Запрыгиваю на стол и устраиваюсь поудобней.
Томас наблюдает за каждым моим движением, от чего я с особенной ясностью ощущаю, что наполовину раздета.
Он садится на стул, а когда тот скрипит под его весом, я чувствую вспышку возбуждения. Еще немного, и подо мной на поверхности стола останутся влажные следы, но сейчас не время. Я стараюсь быть хорошей и вести себя уважительно.
Жаждать Томаса в его собственном доме кажется неправильным — куда более неправильным, нежели все, чем мы с ним занимались до сих пор. Ведь его дом должен быть надежным и безопасным местом. Я же нарушаю это ощущение безопасности одним своим присутствием — пятнающим все вокруг и разрушительным.
Томас кладет ладонь на мое правое колено, и оно дергается. Но это прикосновение совсем не чувственное, так сделал бы, например, врач. Томас ставит сначала одну мою ногу себе на бедро, а потом другую, едва касаясь моей кожи, но я все равно это чувствую.
Воцаряется молчание, а тишина кажется такой же плотной, как и мышцы его бедер, об которые мне хочется потереться, — но я сдерживаюсь. Даже у такой шлюхи, как я, есть рамки приличия. Только не здесь. Только не здесь. Только не здесь.
Точными и скупыми движениями Томас достает из аптечки бинт. У меня такое чувство, что у него, как и у меня, самоконтроль висит буквально на волоске.
— А ты всегда хотел быть поэтом? — мой голос звучит скрипуче, но надо же хоть чем-то заполнить эту дурацкую тишину.