Какое-то время он молчит и смачивает спиртовым раствором ватный тампон, после чего без предупреждения прикладывает его к моим ссадинам, и я морщусь и ругаюсь. Взглянув на меня из-под ресниц, Томас снова возвращает внимание к моим подрагивающим ногам.
— У меня плохо получается управляться со словами, — внезапно говорит он, и я вздрагиваю. — Или, скорее, с разговорами. Когда был маленький, я мог ни с кем не разговаривать целыми днями, без конца читая комиксы и книги. Иногда казалось, что мне есть что сказать, и немало, но я не знал, как это сделать, — Томас делает паузу и занимается раной на другой ноге. На этот раз я знаю, что меня ждет, и почти не дергаюсь. — Потом нашел дневники своего отца и его стихи и понял.
— Что понял? — руками я крепко держусь за края стола, чтобы не погрузить их в его роскошные волосы.
— Что нашел для себя способ высказаться.
— Твой отец тоже был поэтом?
— Не настоящим, — в ответ на мое непонимание, Томас поясняет: — Он никогда не публиковался.
— А-а, — отвечаю я. Его определение «настоящего» поэта мне не очень нравится, но разве я в этом разбираюсь? Я ведь даже не фальшивый поэт. — Тогда он должен тобой гордиться.
— Он умер, — говорит Томас и заканчивает перевязывать мое колено. — Кроме того, я больше не поэт.
Прежде чем я успеваю спросить, что он имеет в виду, Томас задает встречный вопрос:
— А ты всегда хотела быть сталкершей?
Эти глаза Огнедыщащего… Они мне улыбаются. Наверное, мне стоило бы обидеться на его насмешку, но я не могу. И вместо этого всерьез обдумываю его вопрос.
— Хм. Вообще-то, да. Это было неизбежно. Я всегда была невидимой для всех — для мамы, для отца. Даже не знаю, помнит ли он меня, — я пожимаю плечами. — И… для Калеба тоже. Я постоянно наблюдала за ним из дальнего угла. Так что да, к преследованию меня готовила вся моя жизнь.
К моменту, как я заканчиваю рассказывать, у Томаса на челюсти играют желваки. А сам он будто оголенный провод. Я пытаюсь понять причину. Потому что я снова упомянула Калеба? Мое тело до сих пор пронизывает восхитительная дрожь от воспоминания, каким образом Томас убедил меня, что ни капли не похож на него.
— Томас?
Его имя произносит незнакомый женский голос, от которого я застываю изнутри.
Это кто… Хэдли? Она здесь? Как мог Томас так поступить со мной? Привести меня в дом, где его ждет жена.
Когда Томас встает, скрип стула на этот раз больше похож на похоронный звон.
Как он мог так с нами поступить, плачет мое сердце.
— Сьюзен, это Лейла.
Я опять замираю. Это Сьюзен. Не Хэдли. Всего лишь Сьюзен.
Господи, но кто такая эта Сьюзен?
Я спрыгиваю со стола, как будто мне кто-то всадил полный шприц адреналина. Сьюзен — это пожилая, но красивая женщина, с лицом, которое ожидаешь увидеть у собирательного образа любимой бабушки. У моих дедушек и бабушек — у всего этого огромного количества — лица, созданные при помощи ботокса.
— Зд-здравствуйте, — говорю я и, отойдя от Томаса, чинно складываю руки.
— Добрый вечер, — с удивлением отвечает она и переводит взгляд с меня на Томаса, а потом обратно. — У вас тут все в порядке?
Мы ничего не делали. Я к нему даже не прикасалась.
— Да, — с абсолютно нейтральным выражением лица отвечает Томас. — Я как раз собирался отвезти ее домой. Ники спит?
— Спит. Я встала попить воды.
— Хорошо. Я скоро вернусь, — отвечает ей он, а потом, не глядя в мою сторону, добавляет: — Пойдем.
Мы обмениваемся с Сьюзен неуверенными улыбками, и я иду вслед за Томасом. Спиной ощущая ее взгляд, гадаю, то ли это всего лишь моя паранойя, то ли она действительно поняла, что между нами. Я сгребаю свою одежду с кухонного островка, и Томас везет меня домой.
Поездка проходит в напряженном молчании. Я не понимаю, что произошло. От волнения я вспотела и боюсь, что испачкала кожаное сидение его машины.
Когда Томас останавливается у моей башни, я поворачиваюсь к нему.
— Прости меня. За то, что я… вот так заявилась к твоему дому.
Он смотрит прямо перед собой и крепко сжимает руль.
— Да. Тебе есть за что извиняться.
— Этого больше не повторится. Никогда, — уверяю я. — А Сьюзен… она… не…
— О Сьюзен тебе волноваться не нужно, — Томас поворачивается ко мне, и от его взгляда мне одновременно и комфортно, и беспокойно. Она не расскажет Хэдли, но все поймет, а это еще хуже. Сьюзен одним присутствием будет являть собой молчаливый упрек. Вот только как она поймет? Неужели по одному лишь взгляду на нас? Неужели наша страсть друг к другу настолько заметна?
Томас ждет, когда я выйду из машины, но я остаюсь на месте. Еще один вопрос.
— Что ты имел в виду, когда сказал, будто больше не поэт?
Он делает резкий вдох и медленно выдыхает.
— Ничего. Ничего я не имел в виду. А теперь иди домой.
— Вчера ночью ты сказал, что забыл о ней, потому что… был слишком занят своими стихами, — когда я складываю два и два, у меня в груди поселяется ужасное чувство. — Ты… перестал писать? Поэтому и переехал сюда?
Разве это возможно? Как он мог перестать писать? Кому это вообще по силам?
— Уходи.
Вот только я с места сдвинуться не могу.
— Томас, это же нелепо. Ты слишком хорошо пишешь, чтобы вот так взять и прекратить. Ты любишь стихи. Как ты вообще смог это сделать — перестать быть поэтом?
Когда Томас поворачивается ко мне, его бледное лицо резко выделяется на фоне тонированных окон машины.
— Убирайся отсюда!
Наверное, я должна на него обидеться. Правда. В нем так много всего, что должно меня оскорбить. Томас грубый, заносчивый и неподатливый, но во мне достаточно сумасшествия, чтобы заметить то, что он старается скрыть — неприглядную и неизбывную боль.
— Томас…
— Просто… уходи, Лейла. Уходи. Оставь меня. Мне… очень больно причинять тебе боль, но я все равно это сделаю. По-другому я просто не умею. Поэтому лучше тебе обойтись малой кровью и двигаться дальше.
«Как и Хэдли», — мысленно добавляю я. Как и любви всей его жизни, ради которой он пожертвовал тем, что определяет его суть — словами и стихами.
И вот сейчас, в его машине, я ощущаю, как рассыпается на куски моя наивность. Все, во что я верила, исчезло. Ведь одной любви, по-видимому, недостаточно.
В этот момент я принимаю решение, что никогда Томаса не оставлю. И, в отличие от его жены, никогда его не брошу.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
Сегодня утром я играю в тайного агента. Сказала Эмме, что у меня встреча с несуществующим учителем. Сомнению мою историю она не подвергла, потому что… хм, все эти дни Эмма немного рассеянная. Я жду Дилана у двери в наш класс поэзии. Он опаздывает, и до начала занятия у нас есть всего полчаса.
Услышав звуки торопливых шагов, я оборачиваюсь и вижу Дилана. От него веет холодом; он тяжело дышит и в руке держит стаканчик кофе.
— Привет. Извини, немного опоздал.
Я смотрю на кофе и думаю, что это странно, но у меня не возникает желания отпить глоток. Воровать мне нравится лишь у Томаса.
— Так в чем дело? Ты говорила про что-то важное, — говорит Дилан.
— Да. Почему ты так глупо себя ведешь?
Он хмурится.
— Что? Ты о чем сейчас?
— О том, что с Эммой ты ведешь себя по-идиотски, — сложив руки на груди, я прислоняюсь к стене. — Почему вы до сих пор в ссоре?
— Я с ней не ссорился.
— Да ну? А почему тогда Эмма такая мрачная? И почему ты к ней не заходишь?
После их размолвки прошла неделя, и все это время Дилан к нам не приходил. Зато заявлялся Мэтт и таскал у меня конфеты — что не хорошо, — но все мои беспокойства в основном касаются Эммы. Меня расстраивает, что причина их расставания не имеет к ним самим никакого отношения. Так глупо ссориться из-за того, что натворила ее мать, да еще давным-давно.
— Я думаю, вы оба сглупили и устроили драму на пустом месте, — не дав Дилану ответить, добавляю я. — Вы ведь любите друг друга. Ты вообще понимаешь, как редко такое бывает? Почему ты не можешь успокоиться?