Глаза её сверкают неодобрением.
–Не тебе о том говорить, Идия! Жалость твоей сутью не была, от того на войне ты вечной, в самом мятежном краю.
Отвечаю спокойно. Не буду же я объяснять ей, что наш отец вообще-то и сам не прочь власть свою испытать, да волны поднять на тот или иной город, что ищет он порою повод, да только уговорить его нужно. Людей не жаль – отстроятся, ничего. а уговорив Царя на то, что видится ему и то, что хочется, я покажу ему, что близка ему по помыслам и духу. Если Идия того не поняла за годы, я молчать буду.
Она мне тоже конкурент. Не люблю я таких как она. Договариваться не умеют! А это первое дело в любом правлении.
–Не мне, – соглашается Идия, – но молчать ты меня не заставишь.
Да, Идия, честность – это, конечно, похвальная добродетель, но и о себе думать надо. А если говоришь ты сейчас с будущей царицей? Думаешь. Не запомню я, что ты, если что, и промолчать не сможешь? Запомню!
–Но мы всё не о том, – Идия морщится, видимо, мысль ей неприятна, – не о том, Эва!
–Не я разговор завела, не я над ним властвую.
Она не спорит:
–Не упрёк это был. Прошу я тебя смотреть внимательно, как бы другие не стали к нему набиваться в любимцы. Не дело это.
–Другие? – усмехаюсь открыто. – Себя на троне уже видишь?
–Себя не себя, а всё ж по-честному должно быть! воля Царя – воля отца. Не надо чтоб его подбивали. Если подлость какую от братьев или сестёр почуешь, дай мне знать – я приду.
Ах вон оно что! ну ладно, сестрица, поборемся ещё, но пока побольше обиды в голос:
–Думаешь, сама не смогу отца я защитить от подлостей? Думаешь, способны братья мои и сёстры смерти его ждать? Кто вот жаждет трона – так это ты! А нам отец дороже!
Вот теперь финальное – оттолкнуть, пойти быстро, рассерженно. Ничего, Идия, может ты и видишь меня насквозь, но тебя никто не любит и не выносит. За прямоту твою лишнюю. Так что если и скажешь ты чего, то и мне найдётся что сказать, например то, что Идия ждёт трона нашего отца и заранее подозревает всех братьев и сестёр наших, и…
Осекаюсь. Алана передо мной, спрашивает с любопытством:
–Чего она хотела-то?
Сама Алана не догадается спросить. Значит, послал её отец. Отлично!
–Совсем с ума сошла! Сказала, что если кто из братьев или сестёр наших задумает к отцу подобраться, да на трон его поглядывать, то сразу сказать ей! Представляешь? Нет, ну представляешь? Будто бы здесь все не отца видим, а Царя, и будто бы все только и ждём… будто бы способны!
Я отмахиваюсь в раздражении. Дело сделано – Алана сдаст мои слова отцу.
–Ну что ты, что ты… – Алана теряется, и даже льнёт ко мне, обнимает. Мне противны её объятия, но я терплю и даже обнимаю её в ответ. – Я знаю, что ты хорошая, не расстраивайся из-за нее, кто она нам тут? Явилась раз в сто лет и говорит… нет, не расстраивайся.
Не расстраиваюсь я, Алана, не надейся. Мне удобно. Мне очень удобно.
–Иди, Алана, – я играю роль расстроенной царевны до конца, – мне нужно побыть одной, подумать…
Она кивает с пониманием и отступает к веселящимся. Я не сомневаюсь, что она расскажет отцу. Причём расскажет так, что я буду хорошей, а Идия плохой. Это лучше, чем если бы я возмутилась насчёт Идии.
–Ещё вина? – побыть наедине с мыслями мне не дают. На этот раз Сигер, чтоб его! Появляется передо мной, протягивает один из кубков. Второй в его руке. Тащил для меня? выгадывал минуту? Или отравил.
Океан могучий, надеюсь, что отравил, нет сил моих здесь находиться! Я вообще пиры не люблю, но надо. Я царевна. Я должна быть среди своих, должна запоминаться. Вон, сестра моя старшая Тихе всё от балов да пиров пряталась, за книгами сидела, и кто её помнит сейчас? Осерчал как-то Царь Морской, да рекою её и сделал, мол, не хочешь быть царевной да подле трона держаться – будь навечно водою одной, и лика тебе не будет. И кто знает царевну Тихе ныне? Даже я не помню её одежд и голоса, а люди и имени её не знают – иначе реку, вдруг явленную, назвали, да забыли совсем.
–С чего такая доброта? – я принимаю кубок, но не верю в то, что Сигер подошёл просто так.
–У тебя явно плохое настроение!
–И сейчас оно стало ещё хуже.