Гришанов наблюдал за тем, как американец пил, увидел, как заслезились его глаза, надеясь, что тот не начнёт кашлять — у него тогда может усилиться кровотечение. Это была хорошая водка, полученная им из посольского магазина в Ханое, единственный продукт, в котором его страна никогда не испытывала недостатка и которого всегда было достаточно в посольстве. Лучший сорт «бумажной» водки, действительно приправленной старой бумагой, любимой водки Гришанова — американец вряд ли заметит это, да и сам он, по правде говоря, переставал замечать после третьего или четвёртого стакана.
— Ты — хороший лыжник, Робин?
Закариас почувствовал, как тепло охватывает все тело и расслабляет его. Боль уменьшилась, он даже почувствовал некоторый прилив сил, и если этому русскому хочется поговорить о катании на лыжах — ну что ж, это не причинит особого вреда, верно?
— Я катался на самых крутых склонах, доступных только профессионалам, — с удовольствием произнёс Робин. — Начал ещё ребёнком. Помнится, мне было лет пять, когда отец впервые поставил меня на лыжи.
— Твой отец тоже был лётчиком?
— Нет, адвокатом, — покачал головой американец.
— А вот мой отец — профессор истории в Московском государственном университете. У нас есть дача, и зимой, когда я был маленьким, катался на лыжах в лесу. Мне так нравилась тишина. Все, что слышно, это — как это вы говорите, шорох? Да, шорох лыж по снегу. И ничего больше. Подобно одеялу на всей земле, ни малейшего шума, одна тишина.
— Если встанешь рано, горы тоже бывают такими. Нужно выбрать хороший день, после того как кончится снегопад и почти нет ветра.
Гришанов улыбнулся.
— Вроде полётов, верно? Летишь в одноместном самолёте, солнечный день, в небе отдельные белые облачка. — Он наклонился вперёд с хитрым выражением на лице. — Скажи мне, тебе приходило в голову на несколько минут выключить радио, для того чтобы остаться в одиночестве?
— Вам это разрешают? — спросил Закариас.
Гришанов усмехнулся и покачал головой:
— Нет, но я все равно так поступаю.
— Молодец, — отозвался Робин, улыбаясь собственным воспоминаниям. Он вспомнил про один послеполуденный полет, когда он летел с базы ВВС в Маунтин-Хоум, это было февральским днём шестьдесят четвёртого.
— Так, наверно, чувствует себя Бог, правда? Летишь один. Можешь не замечать рёва двигателя. Для меня все посторонние шумы исчезают через несколько минут. И у тебя так же?
— Да, если твой шлем хорошо подогнан.
— Это и есть настоящая причина, по которой я люблю летать, — солгал Гришанов. — Вся остальная чепуха, канцелярская работа, лекции, ремонтно-профилактические занятия — это цена, которую я плачу за полёты. Как это увлекательно, лететь одному в синеве, подобно мальчишке, катающемуся на лыжах в лесу, — только ещё лучше. В ясный солнечный день сверху открывается такая дивная панорама. — Он снова вручил фляжку Закариасу. — Как ты думаешь, эти маленькие дикари способны понять такое?
— Вряд ли. — На мгновение американец заколебался. Ну что ж, он уже выпил пару глотков. Ещё немного водки не причинит вреда, верно? Закариас поднёс фляжку к губам.
— Я делаю вот так, Робин: держу ручку управления самыми кончиками пальцев. — Гришанов продемонстрировал это на винтовой крышке фляжки. — Закрываю на мгновенье глаза, и, когда снова открываю их, мир вокруг уже изменился. Я больше не составная часть мира. Я что-то совсем другое — вроде ангела, например, — шутливо заметил он. — И тогда я овладеваю небом, подобно тому как овладеваю женщиной, хотя это не совсем похоже. По-моему, лучше всего чувствуешь себя в одиночестве.
Похоже, этот парень действительно понимает, подумал американец. Он по-настоящему ощущает чувства лётчика.
— Ты говоришь как поэт.
— Да, я люблю поэзию. Мне не хватает таланта самому писать стихи, но это не мешает мне их читать, запоминать и чувствовать, что хочется поэту от его читателей, — тихо произнёс Гришанов, действительно веря этому, следя за тем, как глаза американского лётчика смотрят куда-то вдаль, становясь мечтательными. — Мы очень похожи, мой друг.
— Так что же случилось с Джу-Джу? — спросил Таккер.
— Похоже на ограбление. Он стал слишком небрежным. Это ведь один из твоих людей? — спросил Шарон.
— Да, он продавал немалую долю моего товара.
— Чья это работа? — Они сидели в главном зале публичной библиотеки Инока Пратта, скрытые несколькими рядами стульев. Прямо-таки идеальное место. Здесь к ним трудно приблизиться незаметно и невозможно установить подслушивающую аппаратуру. И хотя тут было тихо, но имелось множество маленьких ниш.