Это получилось непроизвольно. Дорис была чуть близорука, и под льющейся водой они походили на пятна грязи, но это была не грязь, и она не смывалась. Синяки на её теле никогда не исчезали, просто перемещались с одних мест на другие в зависимости от пристрастий мужчин, причинявших ей боль. Дорис потёрла их ладонями и поняла по резкой боли, что это следы недавней вечеринки. Желание мыться исчезло. Она знала, что уже никогда не станет чистой. Душ годен лишь на то, чтобы избавиться от неприятного запаха, не правда ли? Даже Рик не скрывал этого, а он был самым добрым из всех, напомнила себе Дорис, отыскав исчезающий пожелтевший синяк — дело его рук. Его синяки никогда не болели так, как следы, оставленные Билли, — возможно, потому что Билли нравилось причинять ей боль.
Она вышла из-под душа, чтобы вытереться полотенцем. Душ был единственным относительно чистым уголком ванной. Никому в голову не приходило вымыть раковину или унитаз или протереть треснувшее зеркало над умывальником.
— Вот теперь куда лучше, — произнёс Рик, наблюдавший за ней. Он протянул Дорис таблетку.
— Спасибо. — Итак, начался ещё один день, когда таблетки барбитурата воздвигали стену между нею и действительностью, делая жизнь, если не приятной или даже не сносной, то хотя бы терпимой. Едва терпимой. С помощью друзей, заботящихся о том, чтобы она вынесла действительность, созданную ими. Дорис проглотила таблетку, тут же запив её горстью воды в надежде, что так она скорее подействует. Таблетки облегчали её существование, смягчали острые углы жизни, отдаляли от самой себя. Когда-то расстояние было настолько велико, что она не могла окинуть его мысленным взглядом, но это осталось в прошлом. Наркотик начал действовать, и её охватила волна облегчения. Она посмотрела на улыбающееся лицо Рика.
— Ты ведь знаешь, как я люблю тебя, бэби. — Он протянул руку к её груди.
На лице Дорис появилась слабая улыбка, когда она почувствовала руки мужчины на своём теле.
— Да, я знаю.
— Сегодня особая вечеринка, Дор. Приезжает Генри.
Келли почти физически услышал щелчок, как только вышел из «фольксвагена» в четырёх кварталах от углового особняка, переключившись на совершенно другие мысли. Для него уже стало привычным пересекать «границу джунглей».
Он устроился на выбранном им уже прежде месте на противоположной стороне улицы, снова отыскав крыльцо с мраморными ступеньками, отбрасывавшими тень, и принялся ждать появления красного «плимута». Каждые несколько минут Келли подносил к губам бутылку с вином — на этот раз с красным столовым вином вместо жёлтого, — делая вид, что пьёт, и в то же время обводил взглядом все вокруг, в том числе и окна второго и третьего этажа.
Теперь он уже знал некоторые автомобили. Он заметил чёрный «карманн-гиа», сыгравший свою роль в смерти Пэм. За рулём сидел мужчина примерно одного с ним возраста, с усами, он медленно ездил по улице в поисках своего дилера. Интересно, подумал Келли, что за проблема заставляет этого человека приезжать сюда из района, где находится его дом, подвергая опасности свою жизнь, чтобы все равно укоротить её наркотиками. В то же время он оставляет за собой преступный след коррупции и разрушения, оплачивая незаконную торговлю. Неужели ему на все наплевать? Разве он не видит, во что превратили этот район деньги, полученные за наркотики?
Однако Келли прилагал все усилия, чтобы и это выбросить из головы. Здесь по-прежнему жили люди, пытающиеся как-то заработать на пропитание. Они получали пособие по безработице или занимались чёрной работой, но это были живые люди, существование которых подвергалось постоянной опасности, и, наверно, их не покидала надежда когда-нибудь переехать в такой район, где ещё возможна нормальная жизнь. Они старались, насколько это возможно, не замечать торговцев наркотиками и из мелочного чувства добродетели не обращали внимания на уличных бродяг вроде Келли. В таком окружении они, как и он, были вынуждены в первую очередь заботиться о том, чтобы выжить. Общественное сознание представляло собой роскошь, которую большинство не могли себе позволить. Здесь нуждались в элементарной личной безопасности, прежде чем подумать о тех, кто нуждается в ней больше их самих. К тому же, сколько таких нуждающихся?
Стоя в ванной. Генри думал о том, что бывают моменты, когда ты испытываешь особое удовольствие, ощущая себя мужчиной. У Дорис есть своё очарование. А ведь ещё Мария, худая и высокая тупая девушка из Флориды; Ксанта, больше других зависящая от наркотиков, что вызывает некоторое беспокойство; ещё Роберта и Паула. Кроме двух, которым ещё не исполнилось и девятнадцати, остальным чуть за двадцать. Все они одинаковые и одновременно такие разные. Генри налил в ладонь лосьон, употребляемый после бритья, и похлопал себя по щёкам. А может, завести постоянную подругу, эффектную девушку, на которую будут засматриваться другие мужчины, завидуя ему? Но такой шаг был слишком рискованным. Это привлечёт к нему внимание. Нет, пусть лучше все остаётся как прежде. Он вышел из ванной, освежённый и бодрый. Дорис все ещё лежала в комнате в полубессознательном состоянии после пережитого и после двух таблеток, выданных ей в качестве вознаграждения. Она посмотрела на Таккера с лёгкой улыбкой, которая, решил он, была достаточно почтительной. Дорис выполнила все, что требовалось от неё, — в нужные мгновения издавала надлежащие стоны, делала то, что ему нравилось, не ожидая подсказок. В конце концов, зачем ему постоянная подруга? Смешивать коктейли он может и сам, а тишина одиночества куда приятней, чем молчание глупой суки, живущей в доме, утомительное и скучное. Стараясь продемонстрировать своё расположение. Генри наклонился и поднёс палец к её губам. Дорис послушно поцеловала палец, посмотрев на Таккера мутными глазами.