— Ну и как вы собираетесь решить эту проблему?
Гришанов пожал плечами.
— Я буду командовать своим истребительным полком, защищать родину от ядерного нападения со стороны Китая. А вот как — этого я ещё не знаю.
— Это непросто. Хорошо, если в твоём распоряжении время и пространство, а также, если ты знаком с вражескими намерениями.
— У нас есть хорошие лётчики в бомбардировочной авиации, но они несравнимы с вашими. Знаешь, даже при отсутствии противовоздушной обороны я сомневаюсь, что нам удастся послать больше двадцати бомбардировщиков. Базы нашей стратегической авиации располагаются в двух тысячах километров от места моего будущего базирования. Ты понимаешь, что это значит? Им даже не с кем проводить учения.
— Ты имеешь в виду «красных»? Условного противника?
— Мы называем их «синими», Робин. Думаю, ты понимаешь причину. — Гришанов усмехнулся, но тут же улыбка исчезла с его лица. — Но ты прав. Учения превращаются в теоретические занятия, или некоторые истребители играют роль бомбардировщиков, но их радиус действия слишком невелик для настоящих манёвров.
— Ты не обманываешь меня?
— Робин, я ведь не прошу тебя верить мне. Это было бы слишком. Ты знаешь это, и я тоже. Ну подумай сам — неужели ты считаешь, что твоя страна когда-нибудь нападёт на мою?
— Нет, вряд ли, — согласился Закариас.
— Я расспрашивал тебя о ваших военных планах? Да, конечно, они представляют собой очень интересные теоретические расчёты, и для меня это могут быть захватывающие военные игры, но разве я пытался что-нибудь выведать у тебя? — Гришанов вёл себя подобно терпеливому учителю.
— Это верно, Коля, не пытался.
— А все потому, Робин, что меня не пугают ваши бомбардировщики Б-52. Я опасаюсь китайских бомбардировщиков. Наша страна готовится к войне с Китаем. — Он посмотрел на цементный пол, затянулся сигаретой и продолжил тихим голосом. — Когда мне было одиннадцать лет, немцы находились в ста километрах от Москвы, я отчётливо помню это. Мой отец воевал в военно-транспортном полку, состоящем из преподавателей университета. Половина не вернулась обратно. Нас с матерью эвакуировали из города, и мы оказались в какой-то маленькой деревушке — не помню название. В то время все казалось таким запутанным, таким непонятным. Достаточно сказать, отец, профессор истории, стал водителем грузовика. В той войне мы потеряли двадцать миллионов человек, Робин, двадцать миллионов! Среди них были наши знакомые, отцы моих друзей. Отец моей жены погиб на войне. Два брата моего отца тоже. Когда мы с матерью шли по снегу, я дал себе слово, что когда-нибудь тоже буду защищать родину, и вот стал военным лётчиком. Я летаю на истребителе. Моя задача заключается в том, чтобы защищаться, а не нападать на кого-то. Ты понимаешь, что я говорю тебе, Робин? Я защищаю свою страну для того, чтобы другим мальчишкам не пришлось спасаться из дома посреди зимы. Несколько моих одноклассников просто замёрзли — морозы стояли жуткие. Вот почему я служу в противовоздушной обороне страны. Немцы хотели отнять то, что у нас есть, а теперь это же собираются сделать китайцы. — Он махнул рукой в сторону двери. — Вот такие же... люди.
Ещё до того как услышал ответ Закариаса, Гришанов понял, что его усилия увенчались успехом. Месяцы работы ради вот этого момента, подумал русский, словно соблазняешь девственницу, но все гораздо печальнее. Этот американец никогда не увидит своего дома. Вьетнамцы убьют всех этих военнопленных, как только пропадёт в них нужда. Какая колоссальная, какая бесполезная трата таланта, подумал он, и его ненависть к так называемым союзникам была на самом деле такой же огромной, как он делал вид, — больше она не была притворной. Гришанов возненавидел их с самого первого момента после прибытия в Ханой, увидев их невероятное высокомерие, манию величия, исключительную жестокость — и глупость. Работая с американскими военнопленными, русский полковник с помощью доброты и одного лишь литра водки сумел достичь за несколько месяцев несравненно большего, чем вьетнамцы за годы пыток и бессмысленной злобы. Вместо того чтобы причинять американцам боль, Гришанов делил её с ними. Он не оскорблял и не мучил сидящего рядом с ним офицера — нет, он дарил ему доброту, уважал его достоинства и идеалы, старался смягчить его страдания, защищал Закариаса от новых мучений и с горечью жалел, что это по его инициативе тюремщики так избили американца.