— Не буду говорить, насколько опасной будет эта операция, — закончил адмирал. — Вы лучше меня понимаете угрожающую вам опасность, но эти люди — американцы, и они надеются, что мы придём им на помощь.
— Отлично сказано, сэр! — прогремел чей-то голос из зала, удивив остальных морских пехотинцев.
Самообладание едва не изменило Максуэллу. Значит, все это правда, подумал он. Чувство долга по-прежнему имеет значение для этих молодых парней. Несмотря на совершенные нами ошибки, мы все ещё остаёмся такими же, как раньше.
— Спасибо, Голландец, — произнёс генерал Янг, выходя на середину сцены. — Так вот, морские пехотинцы, теперь вам все известно. Все вы прибыли сюда добровольно. Сейчас вам снова нужно выразить своё добровольное желание принять участие в самой операции. У некоторых из вас есть семья, у некоторых — невеста. Мы не можем заставить вас рисковать жизнью. Не исключено, что кто-нибудь передумал, — продолжал он, глядя на лица солдат и зная, что намеренно оскорбил их. — У вас есть день для размышлений. Можете разойтись.
Морские пехотинцы вскочили под скрежет отодвинутых назад стульев, и когда все встали и вытянулись по стойке «смирно», раздался дружный хор их голосов:
— РАЗ-ВЕД-КА!
Тому, кто видел сейчас их лица, ответ на предложение генерала был ясен. Отказаться от участия в операции для них было так же немыслимо, как лишиться мужественности. Теперь в зале появились улыбки, солдаты обменивались шутками. Они не рассчитывали на славу. Перед ними была поставлена чёткая задача, они увидели цель, и наградой им станет благодарный взгляд в глазах спасённых ими соотечественников. Мы — американцы и прибыли сюда, чтобы вернуть вас домой.
— Ну что ж, мистер Кларк, ваш адмирал умеет выступать. Жаль, что нам не удалось записать его речь на магнитофон.
— Ты достаточно взрослый, сардж, чтобы воздержаться от подобных шуток. Операция будет рискованной.
На лице Ирвина появилась удивительно весёлая улыбка:
— Да, я знаю. Но если, по твоему мнению, она может кончиться неудачей, какого чёрта ты отправляешься туда в одиночку?
— Меня попросил один человек. — Келли покачал головой и пошёл к адмиралу, чтобы обратиться к нему с собственной просьбой.
Она сама спустилась по лестнице, держась за перила. Голова у неё болела по-прежнему, но этим утром уже меньше. Девушка шла, прислушиваясь к звукам разговора внизу, на доносящийся из кухни запах кофе.
При виде её Сэнди радостно улыбнулась:
— Доброе утро, милая!
— Привет, — тоже улыбнулась Дорис, хотя выглядела все ещё бледной и слабой и, проходя через дверной проем, оперлась о стенку рукой. — Я очень проголодалась.
— Надеюсь, ты любишь яичницу? — Сэнди помогла девушке сесть на стул и поставила перед нею стакан апельсинового сока.
— Готова есть даже яичную скорлупу, — ответила Дорис. Это была её первая попытка пошутить.
— Начинай вот с этого и не станешь мечтать о скорлупе. — Сара положила на тарелку яичницу, которая шкварчала на сковородке. Наконец-то девушка готова съесть нормальный завтрак, подумала она.
Дорис начала выздоравливать. Её движения все ещё были очень медленными, координация как у младенца, но за последние двадцать четыре часа перемены к лучшему оказались поразительными. Кровь, взятая вчера для анализа, свидетельствовала о ещё более благоприятных переменах. Большие дозы антибиотиков подавили инфекцию в её теле, а следы барбитуратов почти исчезли — то, что ещё оставалось, было вызвало смягчающими страдания инъекциями наркотика, прописанными и введёнными доктором Розен. Больше их не будет. Но самым обнадёживающим явилось то, как девушка ест. Слабыми и неуклюжими движениями она развернула салфетку и положила её на колени, прикрытые полами махрового халата. Дорис не стала поспешно запихивать пищу в рот. Она ела свой первый за последние несколько месяцев настоящий завтрак с чувством собственного достоинства, насколько это позволяли её состояние и голод. Девушка снова превращалась в личность.