Отец и дочь сидели рядом на старом диване с синей обивкой, а Майер расположился слева от них в кресле. На низком столике стояли три чашки с чаем. Для такого момента чай был самым подходящим напитком.
— Ты на редкость хорошо выглядишь, Дорис, — с улыбкой произнёс пастор, скрывая своё отчаянное желание как-то успокоить девушку, чтобы она чувствовала себя непринуждённо.
— Спасибо, пастор.
— Тебе было нелегко, не так ли?
— Да, — ответила она с дрожью в голосе.
— Дорис, мы все совершаем ошибки. Господь не дал нам совершенства. Ты должна признать это и постараться в будущем не повторять их. Нам не всегда удаётся исправиться, но ты сумела добиться этого. Теперь ты дома. Все плохое осталось позади, и ты, приложив некоторые усилия, сумеешь навсегда забыть о прошлом.
— Да, я сделаю все, что в моих силах, — решительно заявила девушка. — Непременно сделаю. Я видела... и совершала... такие ужасные поступки...
Потрясти Майера было нелегко. Профессия священника приучает выслушивать исповеди, которые порой воссоздают реальность ада, потому что грешники не могут принять прощение, пока не сумеют сами простить себя, а для этого требуется сочувственно выслушать их и затем успокоить голосом, полным любви и разума. Но то, что он услышал сейчас, потрясло его до глубины души. Он боялся пошелохнуться, заставил онеметь собственное тело. Самое главное заключалось в том, что все рассказанное его прихожанкой действительно осталось в прошлом. В течение двадцати минут он слушал рассказ о событиях, которые не могли привидеться даже в самых кошмарных снах, о событиях из другого времени, напоминавших ему годы, когда молодым капелланом он служил в армии, находившейся в конце войны в Европе. Там творились дьявольские вещи, но он был подготовлен к их восприятию своей верой. А тут — лицо Люцифера губительно для незащищённых глаз и уж тем более для глаз молодой девушки, по ошибке изгнанной из дома разгневанным отцом в столь юном и ранимом возрасте.
Но дальше — того хуже. Занятия проституцией были сами по себе грешным делом. Страдания, причинённые молодой женщине, могут преследовать её всю жизнь, и Майер с удовлетворением узнал, что Дорис будет наблюдать доктор Брайант, удивительно талантливый психиатр, которая пользовала двух его прихожан. Слушая Дорис, Майер разделял её страдания и стыд, в то время как отец мужественно сжимал руку дочери в своей руке, силясь сдержать слезы.
Дальше речь пошла о наркотиках, сначала об употреблении их, затем о доставке теми, кто встал на путь греха ради денег. Дорис ничего не скрывала от пастора. Дрожа, с катящимися по щёкам слезами рассказывала она обо всем, оглядываясь в своё прошлое, которое способно было привести в содрогание даже самые сильные сердца. Наконец речь зашла о сексуальных извращениях, и тут Дорис рассказала о самом страшном.
Для пастора все это было совершенно реальным. Дорис, казалось, ничего не забыла — да и разве можно забыть такое. Понадобится все искусство доктора Брайант, чтобы устранить из памяти девушки весь этот ужас, спрятать его в прошлом. Дорис рассказывала обо всем без обиняков, и пастору казалось, что перед ним прокручивают киноплёнку. У него создалось впечатление, что девушка ничего не утаивает. Для Дорис было полезно открыть перед ним все тайники своей души, даже отцу её надо было узнать все до конца. Таким образом, Чарлз Майер по необходимости принял на себя весь этот ужас, все то, что другие стараются отбросить или забыть. Утрачены жизни, невинные жизни, жизни жертв, двух девушек, мало отличных от той, что сидела сейчас перед ним, убитых с такой невероятной жестокостью, что свершившие это заслуживают... проклятия, сказал себе пастор, — печаль в нем мешалась с яростью.
— Доброта, которую ты продемонстрировала ради Пэм, дорогая, — это один из самых мужественных поступков, о которых мне доводилось слышать, — тихо произнёс пастор, до конца выслушав Дорис и сам не сумев удержаться от слез. — Это была Божья воля, Дорис. Это Господь подвигнул тебя на такой поступок и показал тебе всю доброту и силу твоего характера.