Келли сел на край кровати, глядя на них. Сколько все это продолжалось? Три недели? Неужели так недолго? Это не было уточнением числа проведённых вместе календарных дней — время так не измеряется. Время — это что-то, заполняющее пустые пространства в вашей жизни, и три недели, проведённые с Пэм, были более длинными и наполненными, чем все то время, которое он прожил после смерти Тиш. Но все это ощущалось теперь как нечто, случившееся так давно. Пребывание в больнице казалось всего лишь мгновением, но оно словно воздвигло стену между самой драгоценной частью его жизни и тем, где он находился сейчас. Он мог подойти к этой стене и взглянуть через неё на то, что было в прошлом, но был лишён возможности протянуть руку и коснуться его. Жизнь была такой жестокой, а память могла превратиться в проклятие, насмешливое напоминание о том, что было и что могло развиться из этого, если бы только он вёл себя по-другому. Хуже всего было то, что стену между тем, где он сейчас находился и где мог оказаться, построил он сам, своими руками, подобно тому, как несколько минут назад собрал стопку одежды Пэм, потому что она больше была не нужна. Он мог закрыть глаза и увидеть её. Мог слышать её в тишине, однако запах Пэм исчез, и исчезло её прикосновение.
Келли протянул руку через кровать и коснулся фланелевой рубашки, вспоминая, что она скрывала, вспоминая, как его большие сильные руки неловко расстёгивали пуговицы, находя под рубашкой свою любовь. Но теперь это был всего лишь кусок ткани, форма, содержавшая лишь воздух, да и его было так мало. И только тут Келли в первый раз зарыдал — в первый раз после того, как узнал о её смерти. Его тело сотрясалось от понимания реальности происшедшего, и в уединении замкнутой бетонной коробки он произносил её имя, надеясь, что где-то она услышит его и простит за то, что он погубил её своей глупостью. Может быть, сейчас она покоилась в мире. Келли молился о том, чтобы Бог понял, что у неё вообще-то не было других шансов выжить, чтобы он распознал доброту её характера и был милостив к ней, но это уже было за пределами человеческих возможностей. Его взгляд блуждал по комнате и постоянно возвращался к стопке одежды.
Эти ублюдки даже лишили её тело последнего достоинства, не скрыв его от природных стихий и любопытных людских взглядов. Они хотели, чтобы все знали, что они наказали её, насладились ею и вышвырнули, словно мусор на помойку, годный лишь птицам. Пэм Мадден не имела для них никакого значения, разве что была удобной вещью, доставлявшей им наслаждение не только при жизни, но и даже после смерти — демонстрируя их могущество. Насколько важную роль играла Пэм в его жизни, настолько незначительную — для них. Как и семья того старейшины во Вьетнаме, вспомнил Келли. Наглядная демонстрация: только брось нам вызов, и мы заставим тебя страдать. А если то, что осталось, будет обнаружено другими, тем лучше. Такой была их гордость.
Келли лёг на кровать, измученный неделями пребывания в больничной постели, которое заключил длинный и напряжённый день на ногах. Он уставился в потолок, не выключая света, надеясь заснуть, ещё больше надеясь увидеть во сне Пэм, но его последней сознательной мыслью было нечто совершенно иное.
Если его самоуверенность способна привести к смерти, то же самое относится и к самоуверенности этих ублюдков.
Голландец Максуэлл прибыл в свой кабинет в шесть пятнадцать, как обычно. Хотя, занимая пост заместителя командующего военно-морскими операциями (морская авиация), он больше не входил в оперативную иерархию командования, но продолжал оставаться вице-адмиралом, а его теперешняя должность заставляла думать о каждом самолёте в Военно-морском флоте США как о своём собственном. Вот почему первым вопросом в его дневной работе с документами был краткий отчёт о воздушных операциях во Вьетнаме, происходивших накануне, — вообще-то сегодня, но получалось вчера из-за капризов международной демаркационной линии суточного времени, что всегда казалось адмиралу возмутительным, хотя ему довелось участвовать в одном сражении, практически сидя на этой невидимой линии в Тихом океане.