Откуда пришла благодарность?
До меня дошло вспыхнувшим в мозгу озарением. Эти четыре дня были своего рода подарком, как бы абсурдно и по-дурацки это не звучало. Потому что больше нет призмы юности. Нет ярких сверкающих доспехов, в которые раньше по неопытности облачала его. Больше не считаю, что деньги дают какие-то привилегии. Я могу по-новому посмотреть на Дамира и увидеть настоящего мужчину. Всё такого же наглого, не в меру любящего контролировать, в чём-то заботливого, в чём-то не желающего идти на уступки. Но в то же время калеку. Он не монстр. То есть монстр, но только потому, что поступил со мной так, как поступил. Остальное же? Это на его совести.
До этого я не отдавала себе отчёта в своих суждениях. Но они исключительно субъективны и принадлежат только мне. То, что считала плохим. То, что подсадил на секс с ним. На время, проведённое с ним. Но это были только мои чувства. Мой выбор. Я всегда могла уйти, если бы меня что-то не устраивало.
Я повзрослела. Не за эти короткие четыре дня, а за эти года. Сейчас же смогла переосмыслить то, что происходило в те пару лет и чем это завершилось. И да. Я хотела узнать причину. Мне кажется, что раньше не была готова к этому. А теперь? Мне надо это сделать. Не для того, чтобы отпустить прошлое. А чтобы понять. Мы все просто люди. И он и я.
Когда пришло время ужина, я вышла из комнаты. Решительно. Определившись, чего именно хочу. Не его. Это точно. Но не стала проходить на кухню и садиться за стол. Остановилась в проходе и скрестила руки на груди, обращаясь к мужчине у плиты.
- Дам. Я хочу знать. Что же случилось тогда?
Суетящийся над нашим ужином, Штейн резко застыл, а затем медленно повернулся с кривой ухмылкой на губах.
- Ты уверена, Яна?
- Да. Мне надо знать. Я хочу отпустить прошлое. И не надо ждать ещё три дня.
- И больше не будешь пытаться уничтожить всё то, что я создал? – спросил он с кривой улыбкой.
Я напряглась, но и отрицать или подтверждать не стала. Наивно было с моей стороны полагать, что он не догадается о моих планах и причинах появления в Москве.
- Говори, Дамир. Скажи мне, за что ты избил меня семь лет назад.
Глава 27
У всякого безумия есть своя логика.
*Уильям Шекспир
Дамир
Первое воспоминание? Мать, которая лупит меня по голове рукой. Хорошо, что только рукой. Так как делала она это с силой и от всей души. Стараясь. И приговаривая что-то о том, насколько сильно я испортил ей жизнь своим существованием. Тем, что такой ублюдок как я вообще дышит. Улыбается. На что-то надеется, протягивая ей игрушку с просьбой поиграть. Игрушку, принесённую каким-то дядей. Одним из многих, появляющихся у нас.
Да, я плохой. Это моё первое воспоминание и осознание. Первые слова, которые заполнил. Понимание своей никчёмной жизни. Плохой. Испортивший всё тем, что просто существую. Живу. Дышу. Тем, что я просто есть и меня не стереть.
Сейчас по прошествии многих лет жалею, что она не сделала аборт. Может тогда бы и не была моя жизнь такой. Её бы не было вообще. Как и меня.
Может тогда бы и она не умерла, когда мне было шесть. От передоза. В компании своих дружков, отправляя меня своим поступком в систему, полную «добра». Как сейчас помню, как подошёл к ней, а мать уже смотрела в потолок остекленевшими глазами. Но тогда я ещё не знал, что такое смерть. Что она просто есть и от неё никуда не деться. Подошёл, испытывая страх, что она снова ударит, но не ел с самого утра и был очень голоден. А может и не только утра, а со вчерашнего дня. Что вполне вероятно. Это больше похоже на правду. Само собой, проверил предварительно холодильник. Пуст. Как обычно. Надо было попросить её купить хоть что-то, чтобы снова не идти к сердобольной соседке, смотрящей на меня с жалостью, которая почему-то так больно ранит. Нужен хотя бы хлеб. Он создавал в желудке приятное ощущение сытости.
Мать не ответила. Спустя три часа всё же решился позвать помощь. От неё неприятно пахло.
Сам себе иногда напоминал безумца. Каким и был. И есть. И, наверное, буду.
Это я всегда знал. И в детстве, когда отвечал агрессией на агрессию, чтобы ко мне не лезли. Это работало, к слову. И когда после детдома пошёл служить по контракту, так как жить было негде, а что делать ещё в голову не шло. И попал в ад, кстати. Но у меня и не было ничего в те времена. Ничего и никого. Это мало изменялось на протяжении всей моей жизни. Беспросветная тоска без какого-либо света в конце туннеля. И когда пустил деньги, заработанные на армии в дело. Вот где было моё везенье и удача. К чему бы ни притрагивался, оно приносило прибыль. И одиночество. Всё больше одиночества. Вокруг меня будто бы образовывался вакуум, в который никто не мог пробиться. До тех пор пока не понял – что и не хочу чтобы кто-то пробивался.