Кот не понимал. Он отодвинулся подальше от дерущихся мифических существ, но тут же случайно получил по голове ядерно-зеленой кроссовкой Афанасия.
— Прости! – домовой кубарем подкатился к Коту. – Что-то я не рассчи…
Он неожиданно замолчал.
— Эй, окаянный! – раздался сзади вопль Яги, но Афанасий только приложил палец к губам, уставившись на бедовую компанию у подъезда.
Лиза и Вика разглядывали связку ключей, выпавшую у последней из сумки, и Кот отсюда мог расслышать:
— А этот от чего?
Длинная пауза и неуверенное Викино:
— От подвала?
— У нас есть подвал?
— Нет у нас подвала, — вместо них воскликнул Афанасий. – Это от колясочной!
«Колясочной? – уточнил Кот. – У нас есть колясочная?»
Домовой внезапно стукнул себя по лбу и кинулся к подъезду.
— Колясочная! – только и сумел расслышать Кот. – Лопата – в колясочной!
На пару секунд на площадке воцарилась тишина. Потом Кот неуверенно спросил у Барона:
«А зачем хранить лопаты в колясочной?»
Тот пожал плечами. Кот вообще не был уверен, что у них в Африке есть колясочные, но попробовать стоило.
— Колясочная! – вслед за домовым, воскликнула Вика. – Точно! Я же прошлой осенью ставила туда лопату!
Лиза поглядела на нее очень озадаченно.
— Лопата! – обрадовалась Василиса. – Идем смотреть лопату?
И все пошли смотреть на лопату. Только Настя на пару секунд задержалась перед тем, как дверь захлопнулась, и поглядела в сторону детской площадки.
Барон снял свой цилиндр и приложил к груди. Настя улыбнулась и скрылась в темноте подъезда.
— Что думаешь, маленькое несчастье? – спросил Барон, когда Кот удивленно посмотрел на него.
Совсем ничего не изменилось. Кот все еще был Котом, и все еще приносил несчастья, и Лиза все еще была Лизой, и ни в кого, кроме Кота, не верила. Но, в конце концов, у каждого должно быть то, во что он верит – и пусть даже Черный Кот, если ничего другого не остается.
«Без несчастья и счастья не бывает?» — сказал Кот Барону.
Тот довольно хмыкнул, опрокинул в себя остатки рома и надел свой цилиндр на обратно на белый череп.
Кот не умел улыбаться. Но если бы умел – непременно бы улыбнулся.
Последний шанс
В последний раз Жюль умер ровно неделю назад – потонул в дворцовом пруду.
Плавал Жюль отлично, да и в целом в пруду утопиться было сложно – он вообще позиционировался как декоративный. Никто, знаете ли, при строительстве не закладывал такую функцию – утопление. Попытки, правда, были, но непросто расстаться с жизнью, когда в самой середине пруда вода едва доходит до колена. Конечно же, кроме случаев, когда тебя, схватив за шею, целенаправленно топят, держа голову под водой.
Хватка у Аны была железной, железной была и шпага, которой она до этого продырявила Жулю бок. Рана получилась что надо, а вот погоня вышла так себе – Жюль только и успел добежать до одного из дворцовых клуатров. А потом он умер – потому что даже дворцовый пруд может стать орудием убийства. Если, например, держать в нем человека минут пятнадцать.
Шпион из Жюля был отвратный. Говоря про него, начальник тайной жандармерии обычно добавлял: «Да хуже только…» — и сразу замолкал.
Потому что хуже не было.
На местном языке Жюль говорил плохо, с ужасным акцентом, оружием владел плохо. Он научился держать в руках шпагу, пару раз махнул ей, чуть не отрубив самому себе ногу, и деловито сообщил учителю, что будет носить с собой стилет. Шпага – большая и неудобная, а стилет – оружие для шпиона, всем известно. Стилетом Жюль пользоваться также не умел, но тот хотя бы не нужно было вытягивать из ножен с риском покалечить себя и случайных прохожих. Если уж честно, Жюль почти ничего не умел. Умирать тоже.
Каждый раз – проткнутый чужой шпагой, утопленный в пруду, повешенный на шторе в рабочем кабинете Аны – через пару часов он открывал глаза у себя в кровати. Сначала пугался до ужаса, мучился с кошмарами, а теперь привык. Вставал, мрачно глядя на Алисию, золотую рыбку в пузатом аквариуме, стоящем в спальне на тумбочке, и сообщал ей:
— Опять умер.
Алисия молча смотрела на него своими рыбьими глазами и иногда пускала пузыри. Но большего от нее Жюль и не требовал.
В целом, работа у Жюля была непыльной, пусть и нервной. Он, как обычно, утром получал инструктаж от главного – в тайной жандармерии их было несколько, и он, бывало, слушал вообще не свой инструктаж. Но, как Жюль не требовал ничего сверхъестественного от Алисии, так и на него в жандармерии тоже не обижались за такие промашки. После этого Жюль еще пару часов трясся в повозке, чтобы попасть во дворец, а потом внедрялся – Жюль обожал это слово – в местное общество. Обычно в качестве прислуги. Проникал в чужие кабинеты, таскал колбы с ядом и толстые папки с документами, лазил по тайным ходам и слушал разговоры. В лучшие дни Жюля ловили спустя пару недель. На случай пыток у Жюля имелся яд — от него умирать было не так больно, как, например, разбиваясь о землю, но тоже не очень приятно. Правда, с пытками не сравнится, ясное дело.