Никто во дворце не помнил его лица, будто вместе со смертью стирались и все воспоминания о Жюле – даже в тайной жандармерии никто толком не мог сказать, как тот выглядит. Поэтому-то Жюль с таким успехом и слушал чужие инструктажи – его просто никто не помнил. Он даже не был уверен, что его узнала бы своя собака, если бы Жюль решил ее завести. Поэтому у него была только Алисия.
В конце месяца Жюль забирал свое жалование. Покупал Алисии корм и забавные камушки в аквариум, себе – пару бутылок хорошего вина. Несколько дней думал о смысле жизни и своем одиночестве, а потом все начиналось с начала.
Так Жюль прожил несколько лет.
А потом во дворце появилась Ана.
Ану взяли начальницей дворцовой стражи. Она была выше Жюля, отлично говорила на трех языках и шпагу из ножен вытаскивала одним ловким движением, не рискуя отрубить себе ногу – Жюль завидовал. Но проблема была вовсе не в умении Аны драться или находить шпионов вражеских стран буквально по запаху – проблема была в том, что Ана могла его вспомнить. А еще, кажется, в излишней кровожадности (по мнению Жюля) и принципиальности (по мнению Аны) — и вместо того, чтобы договориться со странным шпионом, то и дело появляющимся во дворце после очередной смерти, Ана действовала по-другому.
Когда она убила его в первый раз, застукав за кражей договора из кабинета какой-то важной шишки, Жюль решил, что ему просто не повезло. Он вернулся через неделю в качестве помощника повара. Встретился с Аной на кухне, когда та обходила дворец, мило ей улыбнулся.
А через пару минут лежал в коридоре с очень ловко перерезанным горлом – Жюль и не знал, что шпагой можно так сделать. Он вообще много чего не знал.
Например, что падать с высоты десятого этажа немного больнее, чем истекать кровью в подвалах, зато не так долго. Или что можно потерять сознание от одной единственной вазы, разбитой о его голову. Ну, или что в дворцовом пруду не так уж и сложно утонуть.
Постепенно время нахождения Жюля во дворце сократилось с пары недель до пары дней. Он научился прятаться от Аны, шугясь по углам и тайным ходам, не полагаясь больше на маскировку, но это все равно не помогало.
И в этот раз, вернувшись после утопления, Жюль вместе с местными торговцами проникнув во дворец, сразу же юркнул в нишу на первом этаже, пока никто не видел. Там потянул за нужный рычаг и уже через пару минут пробирался через пыльный лаз к кабинету королевского советника. Задание было – вытащить парочку нужных бумаг из стола, проще некуда. Жюль протиснулся к самой дальней стене, немного отодвинул дверцу, ведущую в кабинет и, просунув руку, легонько поправил картину, за которой скрывался тайный ход, чтобы лучше видеть происходящее в кабинете.
Внутри кто-то был – Жюль даже отсюда слышал чужой спор. Он еще немного поправил картину, чтобы видеть получше – ругались советник и, кажется, один из секретарей. Первый кричал что-то про безответность, второй про то, что чувствует моральной давление.
— Что мне теперь прикажешь делать? – возмущался советник.
— Приказывать не в моей компетенции, — гордо отвечал секретарь.
— Зачем вас держат только! Сидите, ничего не делаете, кофеи гоняете!
— Вы ничего не смыслите в продуктивности.
— Вы тоже!
На секунду повисла тишина, а потом секретарь заметил:
— У вас даже картина криво висит, а вы тут про продуктивность.
Советник посмотрел в сторону Жюля, и тот затаился, стараясь не двигаться.
— Точно, — раздались шаги. Картина вернулась на место, захлопнулась дверца, и Жюль больно прищемил пальцы. – Но это вообще не…
Теперь Жюль ничего не видел и плохо слышал, что происходит в кабинете.
В целом, это все, что стоило знать о его удачливости.
— И почему все вечно так получается? — проворчал он себе под нос, потирая пальцы.
— Ты просто слабак, вот и все, — раздался позади него голос, и чья-то тяжелая рука в перчатке легла на плечо. – С ними такое постоянно.
Жюль заорал от ужаса, дрожащими руками распахнул дверцу и вывалился в кабинет советника, не переставая кричать. Картина рухнула следом, больно приложив его по голове, но Жюлю было все равно – он тут же подскочил, глядя на Ану, выбиравшуюся следом за ним из тайного хода. Она была высокой, статной, и даже из узкого лаза умудрилась вылезти с достоинством.