Батюшка встаёт, широким крестом благословляет меня и вместо привычного «Бог благословит» произносит: «Ты сильная, ты справишься!» и шустро убегает.
Сижу я возле своей сумы, полной бесполезной электронной техники, и скорбно молюсь, как водится, причитая.
— Матушка Пресвятая Богородица! Вот за что мне это всё?! Там, дома, состав родненький, всё впето-отрепетировано. Всенощную вчера так хорошо спели... Спи и пой. Всё под рукой. Что я тут буду делать? Что петь? А вдруг архиерей строгий?
Но причитай не причитай, а дело делать надо. Достаю аппаратуру, начинаю печатать последование архиерейской литургии.
Печатаю и сама себя накручиваю.
— Как мне «встречу» петь одной? На глас? Читком? Мелодию на октаву ниже? Да что ж я такая дурында, почему не отказалась?
Мимо меня туда-сюда бегают беззаботные пономари, диакон, батюшка. На меня никто не обращает внимания. Стою красноносым Робинзоном на хорах, как на необитаемом острове, жду Пятниц — уже хоть каких-нибудь, хоть столетних, хоть неумелых — лишь бы не одной.
Отцы, приехавшие на праздничную службу, чинно облачаются, выходят по одному из алтаря. Ко мне снисходит архиерейский протодиакон, приехавший чуть раньше, чтобы всё подготовить к служению Преосвященнейшего.
— С пра-а-аздником, матушка! О, чего это у нас глаза на мокром месте? Исповедалась от души перед праздником? — смеётся диакон. — Или боитесь?
Не переживайте, владыка очень добрый и певчих любит. Вы не волнуйтесь, пойте бодренько-празднично, только не кричите, и всё хорошо пройдёт. Давайте договоримся, как и кто тропари по входе будет петь.
А я уже от тембра диаконского ещё больше завяла. Там не голос, там голосище! Богатый, густой. Если он вполголоса говорит, а паникадило уже раскачивается, как же он служить-то будет? Что я ему противопоставлю на ектениях? Сипелку-жалейку свою одинокую? Ангел Хранитель, миленький, унеси меня отсюда! Да хоть даже и туда, где «ни печали, ни воздыхания», — мне уже всё равно!
Но... Никто меня никуда не унёс. Записали мы с отцом диаконом на поминальном листочке, кто что поёт, и опять я осталась одна.
Смотрю на часы. До приезда архиерея уже считанные минуты. Никого нет. Клирос пуст, хладен и тих, как могила. Музыкальная могила, в которую я сама себя затащила.
Что остаётся делать в такой ситуации? Рвать шали и волосы? Посыпать голову кадильным пеплом и панихидным песочком? Нет. Неправильно. Правильно — положиться на волю Божию. Что я и поспешила сделать. Потому что сил на качественное страдание уже не осталось, а страдать в полноги — не мой стиль.
И только я начала мечтать, как красиво умру на запричастном концерте во время исполнения «Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко», как с колокольни раздался праздничный трезвон и диакон мощным басом провозгласил: «Прэ-э-э-му-у-удро-о-ость».
Сердце моё трижды остановилось, трижды перевернулось, я набрала воздуха, как перед погружением в озеро Байкал, и запела «От восток солнца до запад» и дальше по последованию.
...Такой импровизации, такого мощного в своей непредсказуемости смешения стилей и мелодий стены трёхсотлетнего храма точно не слышали. Византийский и столповой распевы чередовались с залихватским партесом и монастырскими подобнами. Шмелькова плавно переходила в Чайковского, Чесноков вплетался в Калинникова и Львова, болгарский распев боролся с киевским, уходя в кадансах в почаевские умилительные доминанты.
Старалась как могла. Ноты-то не успела распечатать, только текст перед глазами.
Тем временем владыку облачили, и он подошёл молиться к иконам Спасителя и Богородицы, стоящих аккурат параллельно клиросу. Его Преосвященство внимательно посмотрел на моё натруженное вокалом лицо, улыбнулся и благословил моё одиночное клиросное стояние.
Отец-протодиакон, правда, то ли от восторга, то ли от желания сделать службу более торжественной, вопиял прошения так зычно и громко (а я-то помню, что он просил хор не кричать! Я всё о о помню!), что для того, чтобы поддержать хоть какой-то наш с ним вокальный баланс, мне пришлось вспомнить все уроки вокала от первого и до последнего академического часа и тоже вопиять ко Господу на двух форте.
Так мы с ним шли дуэтом до «Трисвятого». А «Трисвятое» на архиерейской поётся антифонно (попеременно). Там целая схема, где начинает хор, потом подхватывает священство, потом опять хор.
Чувствую, не потяну я антифонно с алтарём. Не те у меня возможности — пятнадцать здоровых мужчин перепеть. Выглядываю из-за иконы, маячу прихожанам, мол, подпевайте, не бойтесь! Пою-запеваю дальше и вдруг понимаю, что народ поёт не хуже, а где-то даже и лучше и священства, и меня (хотя какой уж там спрос с меня, одинокой ивушки). Я аж замолчала. А в народном хоре такая гармония и сладкоголосие образовались, что хоть впору сумочку с принтером подмышку и домой-домой. Без меня споют.