Я поворачиваюсь к бабушке, крещу её ещё раз, она тихо-тихо выдыхает, закрывает глаза и умирает. Я вижу, как в одно мгновение расправляется и успокаивается её лицо. Выхожу из комнаты.
— Лен, звони Любе, бабушка умерла.
Лена, которая всё это время была тут же, за дверью, и всё слышала, хватается за сердце и почти падает мне на руки. Плачем... Тишина в доме после десяти дней звукового ада кажется вакуумом, который поглощает всё.
Пока пришла фельдшер, пока приехал участковый, я помыла и переодела бабушку в «смертное» и начались похоронные хлопоты, которые не оставляют времени ни на скорбь, ни на размышления о случившемся.
Эту историю мы вспоминаем с Леной при каждой встрече. У меня больше нет сестры-агностика. Есть сестра — православная христианка, скажем так, очень умеренная, стоящая в начале пути, но христианка. И я этому очень рада.
Родители
Рано или поздно наступают такие времена, к которым ты не готов совершенно. Вот никак не готов. Земля берёт и «р р раз» — уходит из-под ног. Ты что-то там нащупываешь, пытаешься быть молодцом, а оно не получается. Вот только что, два дня назад ты был деткой, даже в сорок с лишним, а тут хоп — и ты самый взрослый в семье. Ты принимаешь решения. Ты их вроде бы и раньше принимал, но, оказывается, всё это было понарошку. Мелко. Какие обои поклеить, смеситель поменять, ерунда какая то.
А тогда, когда всё случается, — у вашей мамы инфаркт, у папы — онкология, — ты к этому не готов вообще. Тебе триста лет, ты седину уже закрашиваешь лет десять как, а к этому всему ты не готов.
Везёшь их в больницу, жалкеньких, маленьких, скукоженных каких-то, бодришься... И понимаешь — ты теперь большой. Ты теперь за них за всех. И пусть хоть какие, кривые, хромые, лишь бы только живые. Все остальное — тлен.
А они всё меньше и меньше. И ты — не больше. Ты уменьшаешься вместе с ними. И все планы сужаются до немногого. Лишь бы жили... Хоть какие. Хоть как.
Если ваши папа и мама хоть чуть-чуть на что-то жалуются, не ждите, не спрашивайте, за холку — и в больницу. Пока хоть что-то можно изменить. Не будьте послушными. Это только навредит вам всем.
Надежда
Во дворе все её звали либо «Надя из последнего подъезда», либо «Надя, у которой сын наркоман».
Страшнее её в доме, где живут мои родители, никто не жил. Ни родители больных детей, ни жёны и матери алкоголиков.
Сын, лет с тринадцати присевший сначала на клей-водку-папиросы, быстро достиг уровня колющегося торчка (тогда их много было, возле каждого мусоропровода шприцы и ампулы в изобилии валялись) и начал методично выносить из дома небогатое барахлишко, которое мама его заработала, отмывая пару контор и подъезды.
Когда мама начала сопротивляться — сынок маму бил. Бил как надо, не скупясь, до больничной койки. Выносил всё. Однажды, с такими же лихими дружками, на верёвках с четвёртого этажа спускали кровать и холодильник.
Праздники для мамы Нади устраивали правоохранительные органы, забирая сыночка на несколько коротких лет за кражи. Мама Надя расцветала, поправлялась немного, веселела лицом... пока сынок не освободится. И всё по новой: избиения, распродажа всего имущества за дозу. По кругу. Много-много лет.
В прошлом году у Нади был большой праздник — сыночка посадили на десять лет. Только она уже ничему не радовалась. Из-за постоянных стрессов стало сдавать сердце. Страшно отекали ноги, она ходила уже постоянно в огромных мужских ботинках, часто останавливаясь, чтобы отпустила одышка. Работала до последнего, хотя уже и на пенсии была лет пять как.
А потом она тихо умерла в своей квартире. И каким-то странным образом пропали её небольшие накопления, и никто из родных не забрал её из морга, потому что хоронить за свой счёт никто не захотел.
Соседи по дому, когда хватились, оказалось, что уже слишком поздно: Надю похоронили как безродную, где-то на городском кладбище, где хоронят никому ненужных, ничьих людей.
Вот такая судьба у человека.
Плацкартный вагон
Мало что так быстро сближает людей, как плацкартный вагон в поезде дальнего следования. Здесь быстро знакомятся и также быстро расстаются. Обмениваются ничего не значащими фразами и тут же выворачивают наизнанку друг перед другом душу.
Плацкарт хорош ещё тем, что в трёх обычных мужичках в трениках и майках-алкоголичках ты никогда не распознаешь директора крупной фирмы с двумя замами, которые попали в это абсолютное социальное равенство совершенно случайно, по той же причине, что и ты, — боязнь летать.