— Мам, ты с кем разговариваешь?
— С лицом своим страшным. Теперь у тебя самая страшная в мире мать, котик.
Мальчик наклоняется к матери, из-за плеча вглядывается в зеркало.
— Да, мам, ты тут страшная. Правда.
Переворачивает зеркало другой, неувеличительной стороной.
— А вот теперь опять не страшная. Ты его зачем такое купила? Оно увеличивает лицо в десять раз. А так ты у меня красивая.
Женщина прищуривается. Потом улыбается. Как хорошо, что есть кому повернуть зеркало правильной стороной. И как хорошо, что праздничные прыщи теперь в десять раз меньше. Сколько их там? Два? Отлично! Примета есть такая юношеская — если на носу вскочил прыщ, то значит, что кто-то в тебя влюбился. А тут целых два. Эх, чего ж они малюсенькие такие?
Земля обетованная
Все мы переживали тяжёлые времена, и я не исключение. Лет эдак восемь назад существовала я в состоянии невероятного финансового коллапса, работая при этом, как раб на галерах. Исправно ходила в три места на работу, но всё шло, как у того лося из анекдота: «Что-то я пью-пью, а мне всё хуже и хуже».
Экономика моя была настолько экономной, что лишняя поездка в общественном транспорте воспринималась как сказочное путешествие. Колготы рвались, штопались, рвались от этого ещё сильней, и конца-края этому всему не было видно. В общем, нищета обложила лютая. Я бы сказала — абсолютная. А тут лето за летом, все кругом наряжаются Наташами и едут в Турцию и Египет, а некоторые так и вовсе на Санторини. И шлют оттуда фото в павлиньих парео и без. А я такая работаю. И от работы этой беспросветной становлюсь ещё бедней. Что это было, до сих пор не пойму, какая-то чёрная дыра в биографии.
И тут, в один момент, подворачивается мне невероятный калым. Из ниоткуда. И через месяц в моих натруженных мозолистых руках появляется сумма в две (две!) тысячи долларов. Я становлюсь миллионером. Одномоментно. И когда я шла в своих драных колготах и стоптанных сапожоньках домой, а в моей суме из кожи старого дерьмантина лежали эти великие деньжищи, ощущение, что я могу купить теперь весь мир, было абсолютным.
Я не пошла скупать чулки и платья с люрексом. И даже колбасы не купила сто килограммов, что для меня не характерно. Просто пришла домой, достала поросший мхом и скованный паутиной загранпаспорт и купила билет на самолет. И забронировала гостиницу на «Букинге». Куда? Да я сама в тот момент обалдела — куда. В Израиль. Это я-то! Которая, бия себя ногой в грудь, вопияла на каждом углу, что отдыхать буду ездить только на пляжи с мачами, и чтоб в округе ни одной церкви! Ни одной часовенки, даже католической! Но вот так. Израиль и точка. И никому. И ни одной живой душе ни слова. Потому что — дура. Откуда ж мне было знать про лютых бен-гурионовских таможенников и о том, что отель на Масличной горе, в самом-самом арабском логове, совсем не то, что нужно бронировать при первом посещении обетованных земель? Но вы тоже меня поймите — там же вид на Старый город и Вознесенский монастырь (пришлось потом и там литургию спеть).
Декабрь. Рейс «Москва-Тель-Авив». Трихобачило меня от восторга так, что я на регистрацию явилась чуть ли не за пять часов. Когда начала подтягиваться публика, летящая со мной одним маршрутом, я чётко поняла, что с выбором не ошиблась. Лапсердаки, шляпы, пейсы, рясы и скуфейки. Как с работы не уходила. На и без того радостной душе заплясали ангелы.
Прибыли в Бен-Гурион. Тут душа вообще запела и начала плясать отдельно от тела. Солнце, пальмы, +25 °С, а я, знамо дело, в гамашах с начёсом, целых колгот в хозяйстве не нашлось.
Все выстроились в очереди к кабиночкам на пропускном пункте. Очередь медленно, но движется. Подхожу. Из будки злым английским голосом меня спрашивают, за какими такими радостями я припожаловала в страну. Я скромно так отвечаю: «Странница, мол, приехала на религиозные святыни посмотреть». И вижу, нет, даже не вижу, а чувствую, что не нравлюсь я девушке со сросшимися бровьми из серой государственной будки.
Предчувствия мне не солгали. Отбуксировали меня в отстойник для подозрительных граждан и начали допрос. Три агента службы национальной безопасности кололи меня как старый кокосовый орех. Чуть ли не об пол. Дети наивные, прости Господи. Человека, наизусть знающего все диалоги из «Место встречи изменить нельзя», урывки из «Семнадцати мгновений весны» и «Сердце Бонивура», за три шекеля не купишь, сами понимаете. Умордовались они со мной за четыре часа прилично. Мне их аж жалко стало, но из роли странницы, приехавшей поплакать у стены храма Соломонова и Гроба Господня и желающей только одного — омочить свои ноги в струях Иорданских, я не вышла ни на секунду. Публика, рукоплеща, вручила мне мой задрыганный паспорт и выпнула меня в сторону одиноко катающегося по транспортёру чемодана.