Несмотря на своё упадническое состояние, внутренне я очень оскорбилась результатами обследования. Так натурально умирать в картофельных кустах, а тут, здрасьте, здорова, как конь. Где логика и справедливость, в конце концов?
— Ой, ну, слава Богу, ничего страшного. Напугала нас. Ульян, всё, поехали до дома, там уже баня протопилась, самогончик в чайничке со вчерашнего ждёт, Сашка вчера петуха зарубил, сейчас поправим здоровье.
— Марин, я ничего не хочу. Ни пить, ни есть, отвезите меня домой, я лягу, плохо мне.
— Вот у нас и ляжешь, никто тебя одну не оставит, не думай даже. Сейчас заедем до вас, возьмём тебе что-нибудь переодеться и к нам. Не обсуждается.
Сил сопротивляться не было. Да и какая разница, где спать, на самом деле? Заехали за вещами в бабушкин дом.
Дед восседал за столом, обстоятельно ужинал каким-то варевом из чугунка, макая туда огромные куски испечённого бабушкой хлеба и запивая всё «свойской» самогонкой из «кладбищенской рюмки» (так у нас называют гранёные стаканчики, граммов на сто пятьдесят, их обычно оставляют на могилках в родительские дни, из них вечно похмеляются предприимчивые алкоголики). Настроение у деда, благодаря крепкому питию, было уже в стадии «нарядно-торжественное», когда он трясущимся баритончиком начинал петь свою любимую: «И на поезди в „мяхкимвахоне“, дорогая, к тебе я примчусь», потряхивая сморщенным синюшным портретом Сталина на груди.
— Откуда припожаловали? За стол садитесь, повечеряем вместе. Улькя, доставай стопки.
Смотрю на деда и желудок начинает скручиваться в морской узел, страшнейшая тошнота заставляет забыть про слабость и крепким намётом рвануть в сторону уличного клозета.
— ...Да это её перепекло на солнце, она же в обед уже на прополку вышла, вот и слихотило. Ничего, отойдёт к завтрему.
Марина уже сидит с дедом за столом, закусывает.
Я тороплю сестру, меня всё ещё тошнит и очень хочется побыстрее уйти из любимого дома. Приезжаем, я через силу иду в баню, где только ополаскиваюсь тёплой водой.
— Мать, да тебе и впрямь плохо, когда такое было, чтобы ты два веника не испарила и баню не подпалила. .. Иди ложись, постелили уже. Может, поужинаешь, всё-таки? — не отстаёт сердобольная Маринка.
— Плохо, правда, не могу. Не хочу ничего.
Падаю на диван и проваливаюсь. Не в сон, нет,
в бездну. Мне кажется, что я лечу и лечу куда-то вниз, и падению моему нет ни конца, ни края. Кругом не темнота, а пыльный полумрак, руки цепляются за что-то время от времени, но это «что-то» тут же отрывается и я лечу дальше. Вдруг слышу громкий скрип и меня выбрасывает из бездны вверх, я открываю глаза и вижу, что дверь в комнату открыта, а надо мной опять стоит чёрная фигура деда, но на этот раз он молчит. За окном безмолвная степная ночь, тишина, ни ветерка, душно, луна стоит высоко-высоко, свет её пробивается через лёгкие занавески и не серебрит, как это обычно бывает, а обволакивает всё серой, тусклой дымкой.
Дед поднимает руку и всё так же молча начинает мне грозить кривым, артритным пальцем, а потом легко щёлкает меня им по лбу. Что-то горячее начинает течь по лицу. И опять я лежу бревном, не в силах отмахнуться, про перекреститься даже мысли не возникло, сознание могло только воспринимать увиденное, ничего не анализируя и не пытаясь сопротивляться ничему.
— Уля, Уля, проснись! Уль, да просыпайся ты уже! — испуганная Маринка стоит возле меня в ночной рубашке и тормошит, что есть мочи.
— Ты в крови вся, вставай, умойся, давай я тебе давление померяю...
Провожу по лицу рукой. Кровь. И на подушке кровь. Пытаюсь встать — не получается, совершенно не слушается правая нога, при попытке наступить на неё, тазобедренный сустав пронзает кинжальная боль.
— Ну всё, завтра утром мы тебя в Барнаул свезём, — говорит Марина, снимая с моей руки манжету тонометра. — Давление у тебя в норме, анализы тоже, а творится с тобой чёрт знает что.
— Да, какая-то ерунда происходит, надо ехать. Помру тут у вас, не дай Бог. Только, Марин, огород зарастёт, бабушка же не переживёт, давайте вы мне завтра поможете его добить, и я с чистой совестью поеду домой?