Галантный мужчина без трусов, в конце концов, дождался паузы между нашими песнопениями и подошёл ко мне с романтическим предложением.
— Мадемуазель, хватит вам тут надрываться. Раздевайтесь.
Я нервно сглотнула, посмотрела на Костика, который сделал вид, что ничего не видит и промямлила:
— Я не могу. Меня позвали петь. Одетой, — уточнила я.
— Да кто там уже помнит, зачем тебя позвали, раздевайся.
— Мужчина, не мешайте мне работать, танцуйте лучше. Костик, давай «Озеро надежды». Дамы приглашают кавалеров! Женщины, активней! — гаркнула я в микрофон.
Поклонник не сдавался. Он пребольно схватил меня за запястья и начал тянуть мое сопротивляющееся тело на себя. Я упёрлась каблуками в пол, пытаясь вырваться из цепких лап голого мужика. Костик, закрыв глаза, вдохновенно наяривал хит при-мадонны, делая вид, что ничего не происходит. Гостям ситуация тоже не показалась вопиющей, спасать меня никто не собирался.
— Мужик, отвали по-хорошему, я тебя прошу, не доводи до греха, я сейчас милицию вызову.
— Да сейчас тебя тут в бассейне сварю, как щуку, я тебя на каменке сейчас изжарю, дура ты сельская, — озлился голый дядька.
Нашла, где милицию поминать всуе, глупая я дурында... Мужик поднажал, разозлившись, и я вместе с микрофонной стойкой сверзилась на пол, потянув его за собой. Завязалась драка, достойная хорошей комедии. Мы катались по полу с чужим голым мужчиной, который пытался вырвать из моих рук стойку микрофона и попутно крыл меня такими отборными матюками, что уши мои, раз завернувшись, уже не разворачивались. Так бы я и сгинула под «Озеро надежды», погибнув зазря в неравном бою, но тут в банкетный зал внесли Василия Генриховича, родненького моего спасителя. Несли его четыре боевых товарища в спортивных костюмах со специфическими, но очень модными тогда прическами «площадка». Они бережно положили своего командира на диванчик под самыми развесистыми оленьими рогами
Голый мужчина резко ослабил хватку, и я, тут же осмелев, сначала крепко его лягнула под коленку, а потом треснула микрофоном по голове. От звука удара Василий очнулся, сел, с интересом посмотрел на композицию из наших распластанных на полу тел и абсолютно трезвым голосом задал мне вопрос.
— Ульян, привет! Как дела?
— С Днём рождения, Василий Генрихович! Вашими молитвами, прекрасно!
Голый мужчина, ящеркой, в какие-то доли секунды отполз с поля боя в парилку, и схватка наша так и осталась незавершённой.
— Ульян, а что за мерзость твой пианист наяривает?
Костик в этот момент в стиле регги изображал что-то типа «Хоп, мусорок».
— Да нас попросили ваши ребята попроще что-нибудь попеть. Им скучновато тут было без вас. Не пошёл джаз.
— Вижу веселье тут уже ключом бьёт, до нижнего брейка дошли.
Гости, узнав о появлении юбиляра, потихоньку сползлись за стол, красные и распаренные. Все, кроме моего горячего поклонника. Кто-то попытался начать заздравный тост, но был остановлен тяжёлым, как бойцовский кулак, взглядом именинника.
— Хорош, напраздновались уже, вижу. Сейчас будете культурно расти. Давай, Ульян, что вы там до этого пели?
И мы начали с Костиком с самого начала, по списку. Вася в такт качал головой, топал ногой, потряхивал /рукой, что вызывало всеобщее колыхание рогов и пятаков на всех стенах. Подпевал и несколько раз даже порывался сам сесть за инструмент, но подводили ноги.
Не спать! — в паузах покрикивал Василий на своих гостей, которые пытались прикорнуть прямо за столом под наши лунные серенады, гости раздирали сонные глаза и пытались делать вид, что всё происходящее им очень нравится. Василий Генрихович совершенно не обращал внимания на сонное царство вокруг себя, наслаждаясь и веселясь в гордом одиночестве, попивая из стакана водочку. На двадцатом, примерно, стакане, когда все без исключения гости уже мирно спали, Василия потянуло на русскую лирику.
— А на гитаре можешь, Ульян?
— Могу...
Неужели сейчас начнётся «изгиб гитары жёлтой» и «плакали свечи», с невыразимой тоской подумалось мне.
— Рыжий, неси гитару, бегом!
Абсолютный брюнет по кличке «Рыжий» вмиг извлёк из фикусового куста припасённую гитару и всучил мне. Костика отправили трапезничать, чтобы не мешал тяжёлой аккордикой моим серебряным переборам.
— Что петь будем, Василий Генрихович?
— Про «напоследок я скажу» будем. Начинай.
Я сделала вдохновенное лицо и со всей проникновенностью запела романс. На заключительном куплете Василий заплакал горькими пьяными слезами.