— Ах, милый-миленький сержант, — раздался самодовольный голос. — Похоже, ты замучил свою старую корову. Придется бросить ее пастбище. Ты так не считаешь?
— Чего тебе надо, Ленк?! — рявкнул Вульфе. — Решил позлорадствовать? Необоснованное использование вокс-связи во время боевой операции… За такой поступок наказывают. «Старой дробилке» тоже понравится, когда с тебя сорвут погоны.
— Кончай, сержант. Я просто хотел спросить, не подвезти ли тебя и твоих парней до базы. Мы можем прокатить вас на задней платформе. Или ты будешь торчать здесь, как идиот, позоря лейтенанта и остальную роту.
Вульфе заскрежетал зубами. «Я лучше голым станцую на следующем банкете генерала, — подумал он, — чем позволю этому сукину сыну насмехаться надо мной весь остаток жизни». Танк «Последние молитвы-II» ни разу не ломался с тех пор, как они покинули посадочный бот. Все остальные машины — буквально все — по той или иной причине останавливались на ремонт. Но только не его танк. Почему же, варп подери, он сломался именно сейчас?
Вульфе грохнул кулаком по стенке башни и сердито прокричал:
— Проклятье, девочка! Неужели ты не могла продержаться еще пару километров? — Нажав на кнопку передачи, он сказал Ленку: — Проезжай, капрал. Иначе мой стрелок пальнет тебе в задницу.
— Как грубо, сержант! Лучше сохрани свою злость для зеленокожих. «Новый чемпион» отправляется на базу. Возможно, увидимся в столовой. Мы попробуем оставить тебе немного еды, хотя не обещаем. Конец связи.
Вульфе отключил канал и зарычал от злобного негодования.
— Тупая старая жестянка! Как будто она не могла сломаться в другое время! Теперь вся база будет смеяться над нами.
— Она могла сломаться в другое время! — внезапно крикнул Мецгер.
— Что?
Мецгер редко говорил, а тут еще в его тоне прозвучал вызов. Все это удивило Вульфе.
— Она могла сломаться во время боя и обречь нас на верную гибель. Ты прекрасно знаешь это, сержант. Старая «девочка» вытерпела больше, чем мы могли бы просить у нее. Она сломалась последней во всей чертовой роте. И она дождалась самого безопасного момента с тех пор, как мы свалились на эту планету. Лично мне наплевать, будет ли кто-то смеяться над нами. Я отнесусь к таким шутникам, как к шлюхам, которые за пять медяков торгуют собой у мусорных баков. Но я горжусь нашим танком! Тем, что я водитель этой прекрасной машины. И мне кажется, что ты должен извиниться перед ней.
Вульфе изумленно захлопал ресницами.
— Я тоже так думаю! — кивнув, добавил Сиглер.
Вульфе посмотрел на Хольца.
— А ты?
Стрелок почесал подбородок.
— Считай, что мы трое против тебя одного. Я не променяю наш танк ни на какой другой драндулет в роте — даже если это будет «Покоритель» лейтенанта. Тут ничего не попишешь, сержант. Таких машин больше не делают. Она, конечно, не красавица, но сработана как раз под меня.
Вульфе прислонился спиной к стенке и посмотрел на боевых товарищей, которые делили с ним крохотное пространство башни. Каждый в этом экипаже служил на «Последних молитвах-I», хотя Мецгер перешел к ним как раз перед тем, как они бросили тот танк. Первая машина была чем-то особенным — по крайней мере, в глазах Вульфе. Она так часто спасала его жизнь, что он буквально привязался к ней. Но в последний день, когда время играло против людей, скорость танка оказалась слишком медленной. Им пришлось оставить машину на горной дороге. Вульфе понял, что любовь к прошлому танку ослепила его и не дала заметить лучшие стороны замены. Древняя машина — «Последние молитвы-II» — выглядела обшарпанной, как старые ботинки, но она обладала своими неоспоримыми достоинствами. И она довезла их до базы.
— Похоже, у нашей старушки появилось несколько фанатов, — усмехнулся Вульфе. — Признаю, что вел себя немного нечестно.
— Совсем немного, сержант, — согласился Сиглер. — Я тоже с трудом пережил потерю той машины.
Он служил с Вульфе дольше всех, и они всецело доверяли друг другу, причем не из-за детской наивности Сиглера.
— Она навсегда останется в нашей памяти, — сказал Вульфе. — Но вы правы, парни. Я думаю, что мне давно нужно было проявлять к нашей «коробочке» больше уважения. Кто-нибудь из вас, идиотов, мог бы сказать, что у меня крыша поехала.
Взгляды сослуживцев подсказали ему, что они не смели обсуждать эту тему. Неужели его настроение в последнее время было настолько плохим, подумал Вульфе. Он считал себя открытым человеком. Неужели он так ослеп, что не видел истины?