В горле у Хару запершило. Он поскорее поставил животину на пол, чтобы не уронить ненароком. Затем разразился страшный кашель. Юноша кашлял и кашлял так долго и сильно, что Кресс начало казаться, тот выкашляет свои внутренности. Затем все прекратилось так же быстро, как и началось.
–– Это из-за проклятья? – обеспокоено спросила Кресс.
Рин быстра закивал головой, радуясь тому, что Кресс догадалась сама и ему не пришлось раскрывать секрет.
–– Я ненавижу прясть, мне не нравится, да и не получается, но остановится не могу, понимаешь? Бывает я делаю что-то или задумываюсь о чем-то, а в следующее мгновение понимаю, что пряду! Злюсь если нет шерсти для работы. И самое ужасное в том, что от этого не сбежать. Нельзя! Нельзя прясть дома, но остановится люди не могут.
–– Хару, что плохого в прядении? Разве оно приносит вред? Всем нужны пряхи.
–– Оно приносит вред, Златовласка. Приносит! Мы не понимаем, как именно, но от этого люди заболевают и умирают. Этому подвержены только пряхи. И люди решили покинуть страну, которую любили, чтобы заниматься делом, которое любили. Но это не помогло. Даже здесь, вдали от Эмиральда, проклятье имеет силу. Оно слабое и едва заметное, но действенное. Люди, которые ушли больными, не выздоравливают. Люди, которые ушли здоровыми, как я, не могут прекратить прясть. А прясть нельзя, потому что от этого цепляется хворь.
–– Что это за проклятье такое? – ужаснулась Крессида. – Кто способен на такое?
–– Никто не знает, Кресс. Никому не известно. Это просто произошло и все. Король с королевой знают, но молчат, храня тайну.
–– Почему бы не попросить помощи у сестёр-волшебниц? – спросила Кресс, в недоумении. – Они в силах снять такое проклятье.
–– Кто?
–– Сестры-волшебницы, – повторила девушка. – Прародительницы волшебного народа, родоначальницы чистой магии.
–– Златовласка... где же ты жила все это время? В какой пряталась глуши? Сестер-волшебниц больше нет.
–– Ты что, дуришь меня? Как это нет. А где же тогда они?
–– Никто не знает. Поговаривают, что они растворились в своей же собственной магии. Другие утверждают, что их и не существовало вовсе. И глядя на то, во что превратилась Аквитания, я склонен согласится с этими людьми, – ответил ей Рин.
Он рассказал ей об Аквитании, о том во что она превратилась. Поведал об ядовитом Черном лесе, об волшебном народе, который многие годы скитался среди людей. О Королевстве Эмиральд, основанное его дедом, как временное пристанище для волшебного народа, по итогу превратившееся в их новый дом. И о королевстве Авалон, основанное узурпатором.
Если бы не проклятье, жители Эмиральда никогда бы не перешли на сторону Авалона. Если бы не проклятье, королю Артуру никогда бы не удалось переманить фэйри на свои земли.
–– Ну а как же феи-хранительницы? Их по-твоему тоже не существовало?
–– Феи-хранительницы просто миф, Златовласка, – Рин посмеялся над ней как над ребёнком, несведущим в том во что верит.
–– А волшебный цветок, разрушающий любое проклятье?
Рин с удивлением посмотрел на неё. Он безусловно слышал о нём, но никогда не видел. Одетт был не сказкой для простого народа, скорее легендой. А легенды всегда основаны на реальных событиях. Люди часто болтали об этом. Когда кто-то получал небывалую силу, когда умирающий человек выздоравливал… Чудесное исцеление… Чудесное спасение…
Мир полный чудес. И вранья.
–– Это… может сработать, – пробормотал Рин. – При условии, что Одетт действительно существует.
–– Так давай отыщем его! – предложила Кресс. Ей глаза лихорадочно заблестели от предвкушения. – Давай найдет сестёр-волшебниц. Давай найдет волшебный цветок. Давай спасём Эмиральд!
Девушка заметила, что Хару больше не смотрит на неё, не держит волчицу. Он снова прядёт. Как давно он уже занят этим? Крессида сама не заметила, когда Рин принялся за работу.
В следующую секунду юноша стал откашливаться, словно подавился слюнкой. Но его кашель становился глубже и сильнее, набирая обороты. Крессида жутко перепугалась за него. Она яростно выбила нить у него из рук и отпихнула ногой веретено.
Кашель прекратился.
Рин тяжело дышал, сжимая рубаху на груди, словно это не ткань была у него в руках, а его собственная боль. И он останавливал её.