Хвоста не было. Или он был очень хорош. Второе Семён исключать не стал, а поэтому продолжил ночную прогулку.
От Фонтанки — на Моховую же, но в другой её конец, к зданиям Академии художеств,где ходил трамвай. Правильнее сказать, наверное, омнибус на магической тяге, но местные, с лёгкой руки каких-то прогрессивно настроенных студентов — один вред от них — называли эту самодвижущуюся повозку именно «трамваем». Семён вошел в дверь задней площадки, заплатил пятак, проехал четыре остановки, вышел не на своей. Прошёл квартал пешком, не спеша, как человек, который уже слегка подшофе и идёт, допустим, из гостей. Даже напел что-то невнятное, для колорита,добавив лишней развязности — не пьяной, а именно полупьяной, когда человек ещё контролирует ноги, но уже не особо следит за языком.
На Караванной свернул в арку, прошёл сквозным двором на параллельную улицу, ещё раз свернул. Навык разложил квартал на трёхмерную схему и подсвечивал варианты: тут тупик, тут проход, тут дворник спит — можно мимо, тут собака — не стоит.
У Пяти углов он остановился. Постоял минуту на углу, делая вид, что раскуривает папиросу, — папиросы у него, разумеется, не было, но была коробочка с мятными леденцами, и он просто вытащил одну и сунул в рот. Жест тот же — рука к лицу, пауза. Оная пауза должна была выявить любого, кто шёл за ним: либо преследователь тоже остановился бы, либо прошёл бы мимо, в любом случае попав в поле зрения.
«Чисто», — согласился Шиза. — «Или ты не все видишь».
— Я люблю тебя за оптимизм.
«Я просто говорю как есть».
На Владимирский он вышел уже другим человеком — по дороге он дважды заходил в подворотни и вносил мелкие изменения, в очередной раз сменил походку — из «полупьяного гостя» в «усталого приказчика, возвращающегося с дежурства». Сами изменения, объем их, уже очевидно не соответствовал полученному эффекту, в очередной раз подтверждая, что навык, по сути, ментальный, и работает не столько над обликом, сколько над восприятием окружающими.
Домой он добрался только к двум часам ночи. Прислушался. Тихо.
Ещё одна минута на прислушивание — уже внутри. Батареи, крутящиеся где-то в подвале насосы отопительной системы. Где-то в стене скреблась мышь. В соседней квартире — слабый, на границе слышимости, скрип кровати и женское дыхание, которое ни с чем не спутаешь — "гадалка' работает. В общем, жизнь идёт своим чередом.
Разложил, как в детстве, когда распаковывал добычу после успешного набега на соседский сад.
Папка серая, толстая, перевязана чёрной тесёмкой. Пачка денег в банковской бандероли. Конверт, запечатанный тремя сургучными печатями — без вензеля, просто оттиск какого-то колёсика с насечкой, не герб и не буквы. Чёрный бархатный футляр с кристаллом. Пачка писем, перевязанная серой ниткой — из-под штейнбергова матраса. Амулет связи филёра — каплевидный, матовый, на тонкой серебряной цепочке. И жезл — тот самый, которым он мага и приложил.
Всё это лежало на дубовой столешнице. Семён минуту точно смотрел на этот натюрморт…пора было начинать.
Начал с простого, приятного и понятного, с денег. Трёхрублёвки и пятирублёвки, немного десяток пара хрустящих четвертных внизу стопки. Штейнберг хранил в сейфе где-то полугодовое жалование — ничего удивительного для чиновника, который в любой момент должен уметь выдать «благодарность» нужному человеку. По меркам не слишком успешного попаданца целое состояние.
И главное — Долгих про деньги знать не будет.
Семён на секунду задумался, есть ли в этой логике какой-то внутренний подвох…вроде бы нет. Наниматель послал его на задание, наниматель — опасный человек, с которым лучше не ссориться; если наниматель узнает, что подчинённый утаил деньги, — наниматель обидится и сделает что-нибудь неприятное. Но наниматель посылал его за документами. Бумаги — вот они, все до единой. Про содержимое сейфа сверх того разговора не было. Если жандарму нужен был весь сейф, жандарм мог так и сказать.
Семён мечтательно улыбнулся. Подтянул к себе вторую кучку — собственно, бумаги из сейфа. Серая папка на тесёмках,и конверт без надписи.
Развязал тесёмки.
Бумаги в папке были скучные. Разлинованные тетрадные листы, исписанные мелким косым почерком, с колонками цифр, датами, инициалами. Бухгалтерия, как и говорил Долгих, — видимо та самая, с которой, собственно, и начались все проблемы покойного. Семён пробежал глазами — даты, суммы, шифры. Разобраться с ходу не получалось, да и не нужно было: Долгих ему за расшифровку не платит, его дело — принести.
А вот конверт без надписи был поинтереснее.
Конверт был заклеен, аккуратно по всему периметру. Семён подержал его в руках, прощупал. Три листа, плотная бумага. Никаких особых выпуклостей —значит, никаких вложений, только листы. Вскрыть?