Семён подошёл к стене. Там, за стеной, жила Агнесса Карловна, женщина неопределённого возраста, определённого темперамента и совершенно неопределённых занятий. Чем она жила — Семён не знал и не особо интересовался; судя по посетителям мужского пола, приходившим регулярно и уходившим быстро, варианта было два, и оба начинались с профессии, которую называют древнейшей. Может, она и правда была гадалкой — вывеска «Ясновидящая Агнесса, предсказания и снятие порчи» на двери имелась. Правда вывеска была корявая, написанная от руки, а буква «д» в слове «предсказания» была пририсована поверх затёртой «т»… Так вот. Семён приложил ладонь к стене — обычной, оштукатуренной, с трещинами и следами сырости — и прислушался. Не ухом, а… вот этим вот новым ощущением, этой дополнительной осью.И обнаружил, что стена не преграда, а в чем то даже помощник, ведь стена хранила информацию. Вибрации, которые проходили через неё десятки, сотни раз в день — голоса, шаги, хлопки дверей, стук посуды — оставляли… не след даже, а отпечаток. Слабый, затухающий, для обычного человека совершенно невоспринимаемый. Но теперь, с получением второго ранга — различимый. Как тень от тени. Как запах, который уже выветрился, но нос всё ещё помнит его.
Семён убрал руку. Голова закружилась — перенапряжение, наверное. Или просто мозг протестовал против такого количества новых функций за такой короткий срок. Нужно было передохнуть. И поесть чего-нибудь нормального — пирожки, конечно, спасали от голодной смерти, но для полноценной работы мозга требовалось что-то существенное. Желательно, сладенькое.
Вышел из квартиры, запер дверь. На лестнице пахло капустой и кошками — запахи настолько привычные для этого дома, что Семён давно перестал их замечать. Кошки, кстати, водились в подвале — штуки четыре, жирные и наглые, принадлежавшие всему дому и никому конкретно. Одна — рыжая, полосатая, с ободранным ухом — считала лестничную площадку третьего этажа своей суверенной территорией и облагала проходящих данью в виде поглаживаний. Не получив оных, могла и по ноге когтями пройтись, за что и получила свое прозвище.
— Привет, Таможня, — он наклонился, почесал кошку за ухом. Кошка снисходительно мурлыкнула. Дань принята, проход разрешён.На первом этаже, у выхода, столкнулся с Дарьей Никитичной, тёткой монументальной и вездесущей, знавшей о жильцах дома больше, чем любой сыскарь, и делившейся этими знаниями с готовностью, которая была бы уместнее на должности газетного репортёра. Или полицейского информатора, что, впрочем, одно и то же.
— Утречко доброе, Антон Петрович, — она оглядела его привычным оценивающим взглядом. — На службу?
— По делам, — Семён кивнул. — Дарья Никитична, а что это у нас на третьем шумели? Соседи?
— А, это Митрич опять загулял, — дворничиха махнула рукой. — Марфа его, бедная, сколько раз ему говорила… А оно и понятно, как получка — так сразу в «Прибой» этот, прости господи, заведение, там и оставляет всё до копейки. Потом домой является, ни стоять, ни лежать… а вчера, вы представьте, городовой его привёл. Привёл! Прямо до двери довёл, как ребёнка малого. Марфа, ясно дело, в слёзы…
Информация лилась рекой, и Семён привычно фильтровал: что полезно, что мусор, что может пригодиться потом. Привычка, ставшая второй натурой, — слушать всех, запоминать всё, выводы делать позже.
— … а Агнесса-то, между прочим, — Дарья Никитична перешла на конфиденциальный шёпот, который, впрочем, был слышен на весь подъезд, — Агнесса-то вчера ка-а-ак расфуфырится, платье новое, шляпка, духи — чуть не задохнулись тут все на лестнице. И мужчина к ней приехал. На мобиле! На мобиле, вы подумайте! Видный такой, в мундире, с усами. Она с ним укатила часов в шесть, а вернулась только к полуночи. И весёлая такая, аж мурлыкает…