— Это что вообще такое, — пробормотал Семён.
«Это, мой друг и есть основной бизнес твоих бывших родственников», — голос в голове стал ровным, деловым. — «Магия крови — наука требовательная. Ей нужен ресурс. Свой собственный — конечный, и тратить его жалко, своя кровь нужнее самому. Всяко лучше воспользоваться чужой. Особенно если у этого чужого совершенно нет шансов кому-то пожаловаться.»
— То есть… люди.
«В основном. Очень часто — дети. Дети энергетически…мягче,наиболее близкий термин, у них кровь почище, и она ещё не сильно насыщенажизненной памятью. Хотя и „насыщена“ — это тоже очень упрощённое объяснение, сложно подобрать термины без погружения в тему»
— Какое милое семейство.
«Кто бы спорил. И ещё кое-что: Клейнмихель таскал всё это не для рода в целом. Он работал на конкретную ветку. У Великих родов всегда — всегда — есть внутренние ветки, и они всегда — всегда — между собой конкурируют, просто в разное время с разной интенсивностью.»
Семён задумался. И положил папку.
— То есть мы тут не на князя Рыльского копаем. А на кого-то конкретного.
«Скорее всего. На не самую последнюю фигуру, но и не совсем на верхушке…а попасть туда хочет. Которая контрабандой расходного материала кормит свои арканы, не делясь с остальной семьёй.»
— А князь, выходит, в этой схеме…
«А князь не в курсе. Или в курсе, но частично, если оная фигура не совсем обнаглела. Это твоя главная зацепка, маленький. Если правильно раскрутишь — твой жандарм получит не просто компромат. Он получит выход на внутренние разборки в Великом роду. А это, при должном везении, способно дать многое.»
Семён хмыкнул. Это нечто, не поспоришь. И, если хорошо аккуратно подойти к вопросу, можно успеть и свои вопросы порешать, и не помереть. По крайней мере — теоретически.
Папку он отложил отдельно. Накладные с «расходным материалом» — в сторону. Это уже не его уровень, явно. Это уровень Долгих, а то и не его даже, а того, кому жандарм будет это передавать.
Дальше шли расписки. Подписи. Печати. Какие-то совсем уже мелкие хозяйственные бумажки, что выглядели лишними — но Семён их не отбрасывал.Барон, даже заочно, производил впечатление человека ответственного и аккуратного, такие бумажек просто так не хранят. Если хранил — значит, было зачем.
И, наконец, шкатулка.
Семён нажал три фиксатора — левый верхний, правый нижний, центральный верхний — крышка мягко откинулась. Внутри — пачка пожелтевших конвертов, перевязанных чёрной шёлковой лентой. Двадцать четыре конверта. Семён это уже знал — пересчитал ещё в имении, чисто механически, сам не зная зачем.
Развязал.
Бумага хрустела суховато, выдавая возраст, чернила выцвели местами до нечитаемости. Почерк — детский, старательный, с неровными буквами, но в целом неплохой. Объективности ради, у самого попаданца в школьные годы почерк был просто отстойным,.а сейчас еще хуже, за неимением практики.
Семён развернул верхнее письмо — то, что лежало сверху, очевидно, последнее по дате. И прочитал его медленно, второй раз. В прошлый раз он скользил по строчкам наискось, по диагонали, как бывалый студент по учебнику. А вот теперь — внимательно.
«Саня, родной…»
Так. «Сашенька». В письмах Эмилии «Карлюша», тут вот «Сашенька».Есть у местных какая-то манера…сентиментальная, что-ли. Такая себе милота на грани испанского стыда.
«…я думаю, что у меня снова получилось. Только маленькое — но получилось. Свечка горела ровно, а я смотрел и хотел, чтобы пламя приняло мою кровь и стало синим. И оно стало. На один счёт 'раз». А потом папа вошёл, я испугался, и свечка снова стала жёлтой. Папа ничего не заметил. Папа теперь меня… ты же знаешь. Не пишу про это, ну да ладно.
Сашенька, у тебя ведь скоро день рождения. Ты тогда уедешь учиться окончательно, я знаю. Мне грустно. Но я не плачу. Я обещал — не плачу.
Помнишь, ты говорил, что на лето в Альму поедем вдвоём? Поедем? Я там не был ни разу, мама говорит — далеко и дорого, но папа же отпускает тебя, отпустит и меня? Хочется реки. Помнишь, ты рассказывал, как у деда был пруд за домом, и в нём караси, и в нём кувшинки. Это ведь там, в Альме? Ты тогда сказал — в Альме. У деда. Дед умер, я знаю, я не помню. Но дом ведь его остался, ты говорил, он стоит и охраняется ключиком, который только ты знаешь.
Я очень хочу в Альму. Очень хочу к карасям. Очень хочу с тобой.