Семен встретился глазами со стонущим мажором.
В оправдание Семена можно сказать, что он настолько офигел от развернувшегося сражения, что напрочь позабыл про скрытность, конспирацию и осторожность вообще. В оправдание мажора сказать нечего, он просто был злобный и тупой урод.
— Ты! Чего пялишься, смерд! — Строганинова несло. — Ты с в сговоре с…с этим, да! Сдохни!
Турчанинов вновь вскинул руку, формируя в этот раз не шар, а скорее плеть или хлыст, но все так же где-то в полторы тысячи градусов. Шансы уклонится и сбежать, наверное были, но это неточно. Шансов пережить удар огненной техники не было, это уже точно. И вот в эту самую долю секунды, когда огонь уже сложился в ударную форму, а только заполнил энергетические линии перчатки, Семён сделал то, чего не делал ещё ни разу — и о чём, в общем-то, имел смутное представление.
Ладно, это неправда. Никакого представления не имел.
Он украл фокус.
Не сам огонь — как это сделать идей не было, да и сомнительно, чтобы получилось вообще. А именно фокус, ту самую узкую точку, в которой контроль и источник сходилось воедино. Кража второго ранга умела изымать не только материальное. Информацию — могла. Внимание — могла. Впечатление — могла. А управление магией — это, по сути дела, направленное внимание плюс энергетическая структура, и то и другое его навык воспринимал как законную добычу. Не простую, не легкую, но добычу.
Получилось как-то само. Словно он не делал ничего особенного — просто взял и аккуратно потянул от перчатки тонкую ниточку. Одну. Самую важную. Ту самую, через которую Турчанинов держал собственный, уже сформированный выброс под контролем.
И тут начался ад.
Огненная плеть, висевшая над его рукой, дёрнулась, словно кошку хватили за хвост. Часть улетела в сторону, выжгла кусок асфальта в шаге от Семена и прочертила огненную борозду по бамперу собственного же мобиля, который тут же вспыхнул. А вот вторая часть, та, которая ещё не успела отделиться от перстня…
Турчанинов даже успел вскрикнуть. Один раз.
А потом из его правой руки во все стороны выплеснулось то, что он только что собирал воедино, — но уже не в виде дуги или плети, а просто, без формы, без направления, во все четыре стороны одновременно. Перчатка лопнула, шинель вспыхнула. Холеное лицо исказилось так, как только может исказиться человеческое лицо в одну секунду, когда внутри у носителя этого лица сгорает абсолютно всё.
'Вау, — только и сказал Шиза. Семен вообще промолчал.
Турчанинов осел на тротуар кучей тлеющей одежды, из которой во все стороны валил жирный, чёрный, с тошнотворным запахом дым. Перстень в перчатке — точнее, в том, что осталось от перчатки, — раскалился до белого и оплавил под собой кусок асфальта. На дверце мобиля бронзовая саламандра подплыла и потекла. Водитель, который сидел за рулём, лица которого Семён до этого не видел, выскочил из кабины и тут же ничком грохнулся на брусчатку проезжей части, демонстрируя явное желание оказаться как можно дальше отсюда.
В толпе наконец-то закричали. Сразу со всех сторон, нестройно, разными голосами — женский визг, чей-то мужской мат, чей-то истерический смех, кто-то заверещал «полиция, полиция!». Семён даже не повернул головы. Стоял у витрины шляпного магазина — спиной к улице, лицом к стеклу, в стекле наблюдал отражением. В отражении он сейчас был неподвижен, расслаблен, чуть скучающе разглядывал тёмно-зелёную дамскую шляпку с пером в верхнем ряду.
— Шиза?
«Угу.»
— Вот что за нафиг?
«Видимо, ты переоценил способности Турчанинова к контролю энергий. Или недооценил собственный навык.»
— Я в целом.
«Жизнь такова и больше никакова. Но сейчас не самое подходящее время для рефлексии, как мне кажется. Городовые уже бегут сюда. Безопасники Строгановых тоже скоро будут. И — внимание — там, наискосок, у тумбы с афишами, мужик в сером плаще, который очень внимательно смотрит на тебя. Не на труп. На тебя. Я бы предложил поговорить о превратностях судьбы чуть позже.»
Семён сглотнул. Тело уже работало раньше, чем мозг согласился, что нужно валить, и он отвернулся от витрины. Спокойно, не дёргаясь, как разочарованный покупатель, не нашедший нужного размера. Скрытность сразу на максимум, весь набор — с подавлением ауры и стиранием себя из чужого внимания. Маскировка подхватила и подложила сверху ещё один слой: подбородок чуть отяжелел, плечи опустились, походка стала шаркающей, картуз сполз чуть ниже. Не сильно, но достаточно, чтобы тот, кто секунду назад скользнул по нему взглядом, при втором взгляде уже не узнал ту же фигуру.