Из квартиры гадалки немедленно донёсся грохот — что-то опрокинулось, посыпалось, зазвенело разбитое стекло. Багровый отблеск пыхнул в дверном проёме — бритый успел-таки ещё раз активировать артефакт, — полыхнуло, что-то затрещало и занялось огнём, потянуло гарью. А потом — короткий морозный выдох, от которого пламя в проёме съёжилось и погасло, и следом глухой удар, после которого грохот стих окончательно.
— Они ж весь дом разнесут к чёртовой матери, — пробормотал Семён, наблюдая за побоищем со смесью натурального восхищения и растущей тревоги. Восхищение было от чистой, отлаженной работы второй группы — так дрались не уличные урки, а кто-то очень обученный, с разными дарами, сыгранный, привыкший работать вместе. А тревога — оттого, что чем дольше он торчит у окна, как зритель в партере, тем больше шансов, что про него, главную причину всего этого веселья, наконец вспомнят. Впрочем, таки выпотрошить тайник в дверной ручке тревога ему не помешала.
«Уходи, — настойчиво, почти зло сказал Шиза. — Это твой шанс, второго не будет. Пока они заняты — уходи».
Шиза был прав. Семён в последний раз скользнул восприятием по полю боя, фиксируя картину. Первая группа была разгромлена почти подчистую: кинетик замороженный лежал и едва шевелился, стрелок без сознания, ещё двое — на ступенях в разной степени живости, бритый затих в квартире Агнессы. Из второй группы на ногах оставалось четверо, и ещё двое — раненый страховщик и тот, кого приложило дубинкой, — выбыли, но были живы. Перевес очевиден.
А вот кто эти «союзники» такие, откуда взялись, зачем разнесли похитителей и — главный вопрос — не намерены ли сами прибрать Семёна к рукам, — на это у него не было ни единого ответа. И выяснять опытным путём он категорически не желал. Из огня да в полымя — не его метод.
Так что — валить. Однозначно и бесповоротно.
Семён отлепился от двери, в два бесшумных шага пересёк комнату, метнулся к окну. Задвижка поддалась без единого звука — петли он смазывал часовым маслом раз в неделю. Створка пошла наружу, в ночь, в холодный сырой воздух двора-колодца, пахнущий помойкой, мокрым камнем и жжёным деревом — отголосок боя дотянулся уже и сюда.
Он выскользнул на карниз — и в который раз за вечер мысленно снял шляпу перед перком. «Звериная грация» работала так, будто Семён все свои обе жизни провёл, лазая по карнизам петербургских доходных домов. Тело само распределило вес, само нашло три точки опоры из четырёх возможных, само прижалось к стене ровно настолько, чтобы не сорваться и не зацепиться. Пальцы рук будто прилипали к мокрому камню, оптимальные траектории для конечностей были на уровне инстинктов.
Карниз был узкий, в полторы ладони. Семён двинулся по нему боком, приставным шагом к водосточной трубе. Скрытность размывала его силуэт, превращала в смазанное пятно, в игру теней, в ничто. Снизу его теперь не разглядел бы и тот, кто специально пялился бы вверх, — а никто не пялился: вторая группа оставила во дворе одного, у самой арки, и тот следил за входом, а не за окнами.
И вот тут двор перестал быть тихим. Потому что у первой группы, оказывается, тоже была своя страховка — и она решила, что пора вмешаться.
Глава 22
Из-под арки, со стороны Разъезжей, метнулась тень — быстрая и низкая. Оставшийся боец второй группы, тот, что караулил вход, не успел даже обернуться: что-то свистнуло в воздухе, и его шатнуло, развернуло, он схватился за плечо. Метательный нож, понял Семён…интересненько, а все говорят что лажа это, только в кино работает. Следом раздался топот, и во двор ворвался ещё один человек первой группы, уже шестой по счету. Видимо, последний резерв, на самый плохой вариант развития событий. Невысокий, верткий, весь в тёмном. И в руках у этого сраного ниндзя разворачивалась та самая сетка на одаренных, тот весомый аргумент для приглашения одного попаданца в гости. Только теперь предназначался он, похоже, уже не Семёну, а тому, кто подвернётся.
Подвернулся часовой второй группы. Несмотря на нож в плече, он среагировал грамотно — крутанулся, ушёл с линии следующего броска, и от его руки пошёл уже знакомый стылый холод. Двор подёрнулся изморозью, лужи на брусчатке схватились ледяной коркой. Верткий пригнулся, ушёл под волну — координация у него была отменная, — и швырнул аркан. Сетка раскрылась в воздухе веером, засветилась по краям тусклым лиловым сиянием, и Семён почувствовал, как от неё тянет тем же давящим, стягивающим ощущением — попадёшь, не вырвешься, контур схлопнется и спеленает по рукам и ногам. Тот в последний миг успел отшатнуться, аркан зацепил только край его плаща — и тут же стянулся, смял ткань в тугой ком, едва не уронив человека наземь.