— Красиво работают, — пробормотал Семён, прижавшись к стене на карнизе и наблюдая сверху. — Жаль, не за меня.
«Не отвлекайся, — буркнул Шиза. — Тебе сейчас не до эстетики. Сваливай, пока они снова заняты».
Внизу схватка двух последних бойцов разгоралась всерьёз. Верткий, лишившись аркана, выхватил два коротких ножа и закружил вокруг противник, непрерывно и быстро атакуя, не давая тому собраться для формирования новой волны холода. Боевик второй группы отступал к поленнице, выставив ладони, и от ладоней этих шёл пронизывающий мороз — он бил короткими всплесками, экономя силы, и каждый раз верткому приходилось разрывать дистанцию, чтобы не схватить стылого. Брусчатка под ними звенела ледяной коркой, изо ртов валил пар, дрова в поленнице покрылись инеем. Раз верткий поднырнул совсем близко, полоснул ножом — часовой ушёл, но недостаточно быстро, на плаще набух тёмный разрез. В ответ криомант плеснул холодом в упор, и верткому свело правую руку, нож выпал, звякнул о камень. Но левой тот уже метнул второй клинок — снизу, коротко, без замаха.
Семён не стал досматривать, чем кончится. Это была не его драка, и кончиться она могла как угодно, а ему отсюда пора валить, пускай развлекаются.
Он добрался до трубы. Старая, но чугунная и надёжная — проверял в первый же день, словно зная что все так закончится…собственно, почему «словно»? Обхватил шершавый металл руками и коленями, прижался и заскользил вниз — словно по канату, плавно, гася скорость трением. Тело знало, что делает, куда как лучше самого попаданца знало. На уровне второго этажа он оттолкнулся от стены, качнулся в сторону, перелетел на покатый навес дровяного сарая — и приземлился мягко, перекатом, беззвучно погасив удар всем корпусом, распределив его от стоп через колени до плеч. Ни звука. Ни скрипа доски. Кошка из подвала позавидовала бы.
Проблема была в том, что навес стоял аккурат над тем углом двора, где сцепились криомант и шустрый. И в тот самый миг, когда Семён присел на навесе, второй метательный нож прошёл мимо цели —часовой вовремя качнулся в сторону, — и со звоном ушёл вверх, в стену, в полуметре от Семёновой головы. Случайно. Но достаточно близко, чтобы верткий, провожая нож взглядом, на долю секунды задрал голову — и уставился туда, где на навесе сидел кто-то живой.
«Ну вот, доигрался», — констатировал Шиза.
Семён уже двигался. Тело сработало раньше, чем мозг осознал, собственно, проблему. Он скатился с навеса на землю, мягко уйдя перекатом, в тень поленницы, — и одновременно нырнул в скрытность как с вышки, по самое не балуйся. До звона в ушах. До того предела, за которым сама его сущность будто растворяется, истончается, убеждает мир, что её никогда здесь не было, что ее вообще никогда не существовало, что видеть здесь нечего — потому что и нет ничего. Резерв ухнул вниз как гиря, энергия таяла на глазах, к горлу подбиралась тошнотворная звенящая пустота, верный предвестник истощения. Но кокон скрытности держался, на последнем издыхании уже, на голой воле практически — но держался.
Владелец ножа моргнул. Перевёл взгляд обратно туда, где секунду назад на навесе кто-то был… и никого не нашёл. Пусто. Поленница на месте, навес над ней, тёмный угол двора, и больше никого. Мозг отказался фиксировать то, чего, по его убеждению, тут не было. Сам питерский воздух отказывался показывать что-либо, кроме самого себя. Верткий тряхнул головой, и, видимо, списал все на нервы. На игру теней еще, на усталость, да много на что — тем более, что в этот самый миг его противник воспользовавшись заминкой, плеснул в него холодом в упор. Верткого окатило стылым потоком, он охнул, отшатнулся, движения сделались вязкими — и стало уже не до призраков на навесе.
Семён беззвучно выдохнул и пополз вдоль поленницы, прочь от этих конфликтных личностей, к узкому лазу между сараями. Лаз этот вёл в соседний двор, и знали о нём разве что местные мальчишки да Семён.
Полз, вжавшись в землю, распластавшись по ней, перетекая от тени к тени, бесшумно, экономно, не делая ни единого лишнего движения. «Звериная грация» и второй ранг скрытности слились в одно непрерывное действие: он не крался — он струился, как ртуть по наклонному стеклу, как дым из приоткрытой заслонки, как сама петербургская ночь, сгустившаяся в отдаленно напоминающую человеческую фигуру. Энергия продолжала таять, но скрытность теперь почти не тратила её на подавление звука — за бесшумность отвечала «грация», и это шло даром, не списываясь с тающего резерва. Синергия навыков работала в полную силу.