— Меня уже, — согласился Семён, выглядывая из-под арки на пустую, мокро блестящую улицу. — Только вопросов от этого не меньше. Те, кто пришёл за мной. И те, кто пришёл за теми, кто пришёл за мной. Сам же говоришь, это не уличная шпана, это серьёзные ребята с серьёзными дарами. И их было две команды. Из-за меня.
«Вот именно, — отозвался Шиза непривычно серьёзно. — Из-за мелочи такие силы не поднимают. Значит, дело не в тебе. Точнее, не только в тебе. А, например, кем ты, сам того не желая, становишься в чужих глазах».
— Рыльские, — медленно проговорил Семён.
«Возможно. А может, и нет. У меня есть пара версий».
— Поделишься?
«Нет. Но подумаю. Бесплатно».
— Щедрость твоя не знает границ. — Семён ещё раз ощупал двор восприятием — чисто, пусто, спит весь квартал. — Ладно. Сейчас главное не теория, а практика. Где перекантоваться до утра. Домой нельзя. К Долгих среди ночи ломиться — не вариант, да и адрес мой он, выходит, не уберёг, доверия поубавилось. Нужна нора. Чужая, чистая, на одну ночь. А лучше — на две.
Ночь его приняла в свои объятья, но кормить, греть и предоставлять ночлег явно не собиралась. Это, по совести, в её обязанности и не входило, она же не гостиница, претензии тут предъявлять не к кому.
Резерв болтался на самом дне, и это ощущалось не цифрой в статусе, а вполне физически — лёгким звоном в ушах, мутью перед глазами и некоторым отупением, когда мысли двигаются с натугой, словно продираясь сквозь слой ваты. Хотелось спать. Хотелось есть. Хотелось оказаться в тёплом сухом месте, где никто не приходит за тобой посреди ночи.
Лиговка, куда он забрел, под утро была пустынна и неприветлива. Фонари горели через один, мостовая блестела мокрой чернотой, редкие подворотни зияли провалами темноты, в которых ночное зрение услужливо рисовало кучи мусора, спящих кошек и одного спящего же забулдыгу.
Он возник из-за угла внезапно — точнее, это Семён, погружённый в свою полудрёму на ходу, заметил его не сразу, что само по себе было тревожным звоночком: обычно он чуял людей загодя. Молодой человек, лет двадцати пяти, в распахнутом дорогом пальто поверх измятого вечернего костюма, без шляпы, с растрёпанной причёской и основательно отметивший что-то важное. Или неважное, но в любом случае угашен был осонвательно.
Шёл он зигзагами, цепляясь за стену, и громко, на всю пустую улицу, рассуждал сам с собой о том, что все вокруг — быдло, что папа всё уладит, что эта дура Лизхен ещё пожалеет, и что вообще он, такой замечательный, заслуживает гораздо большего, чем эта серая дыра под названием жизнь. Мажор. Из тех, кого Семён повидал достаточно — и в прошлой жизни, и в этой. Очень упакованный, кстати. Перстней, например, на пальцах у молодого человека поблёскивало целых три. И часы на цепочке. И булавка в галстуке с камушком, который даже в скудном свете фонаря отбрасывал острые искорки. И бумажник — Семён увидел его, не глядя, вторым зрением, дарованным кражей: толстый, во внутреннем кармане, набитый ассигнациями так, что оттягивал ткань.
Семён остановился. Постоял секунду, борясь с собой — не сильно, впрочем, борясь, скорее для приличия. Ну, и еще из опасения, что энергии почти не осталось…но ведь и так справится, само в руки ведь идет.
— Гадить там, где живёшь, нельзя, — напомнил себе попаданец вполголоса. — Но я ж тут больше не живу. Так что теперь можно. Да и подправить настроение, определенно, стоит.
Подход много времени не занял. Мажор был пьян до состояния, в котором человек не замечает ничего вокруг себя, да себя не особо. А Семён, даже на издыхающем резерве, оставался Семёном. Он не стал даже толком тратиться на скрытность — просто пошёл навстречу, чуть качаясь, изображая такого же припозднившегося гуляку, и в тот момент, когда они поравнялись в узости тротуара, легонько толкнул мажора плечом.
— Ой, пардон, — пробормотал он заплетающимся языком. — Не увидел, виноват-с.
— Смотри, куда прёшь, скотина! — рявкнул мажор, дёрнувшись.
И на этом всё, собственно, и закончилось — хотя мажор об этом ещё не знал. За долю секунды контакта, пока пьяный возмущённо разворачивался, бумажник скользнул из внутреннего кармана в широкий рукав Семёновой рубахи. А вот часы он трогать не стал — слишком приметные. И перстни не стал — снять перстень с пьяного… можно, но возни много, а каждое лишнее движение жрало остатки сил. Бумажника, судя по толщине, хватит за глаза.
— Сам скотина, — буркнул Семён уже в спину удаляющемуся мажору, который, выместив раздражение, потерял к случайному прохожему всякий интерес и побрёл дальше, цепляясь за стену. Бумажника он хватится не скоро. В лучшем случае утром, когда проспится. В худшем — когда полезет расплачиваться за извозчика и обнаружит, что нечем. Семён мстительно понадеялся на второй вариант.