Нет. Не портсигар. Пистолет. Маленький, плоский…не факт, кстати, что именно огнестрел, Семён хоть и не особо разбирался в местных стрелядлах, но что они заметно отличались от оружия родного мира, понимал. А вот сама ситуация несколько напрягала, черт его знает, кто это. Либо филёр, либо бандит, либо городовой в штатском, в общем, лучше валить отсюда, пока не заметили.
Свернул в переулок, прибавил шагу. Не побежал — бег привлекает внимание — но ускорился настолько, чтобы за пару минут оказаться на параллельной улице, вне прямой видимости от курильщика. Паранойя? Скорее всего. Трусость? Возможно. Но лучше быть живым трусливым перестраховщиком, чем мертвым храбрым оптимистом.
Переулок оказался… ну, типичным петерскимпереулком. Узким, сырым, провонявшим помоями и кошачьей мочой. С одной стороны — глухая кирпичная стена доходного дома, с облупившейся штукатуркой и потёками ржавчины от водосточных труб. С другой — задняя стена какого-то склада, или мастерской, или того и другого вместе, с заколоченным окном и дверью, на которой висел замок размером с кулак — серьёзная вещь, чугунный, с дужкой толщиной в палец. Навык привычно считал его: шесть рычагов, двойной стопор, износ минимальный. Хороший замок. Не для этой двери, не для этого переулка. Значит, за дверью — что-то ценное. Или кто-то очень осторожный. Впрочем одно другому не мешает.
Между стеной и складом — промежуток, метра полтора, заваленный мусором и досками. Здесь же, в углу, валялся, по всей видимости, местный житель. Точнее, то, что от него осталось.
Семён остановился, чуть не споткнувшись от запаха. Запах дошёл раньше, чем взгляд зацепился за его источник— густой, сладковатый, с металлическим привкусом, от которого немедленно подкатило к горлу. Запах гниющей плоти, аромат разлагающегося человеческого тела.
Мужчина — если его ещё можно было так назвать — лежал в позе зародыша, подтянув колени к груди, лицом к стене. Одежда — какие-то лохмотья, бывшее пальто, бывшие штаны…вроде бы даже нплохие. Обуви не было — ступни, синюшно-серые, с чёрными ногтями, торчали из-под полы пальто. На руках — тоже что-то чёрное, и Семён не сразу понял, что это не грязь.
Ожоги. Руки были обожжены — от кончиков пальцев до локтей, сплошной коркой запёкшейся плоти, под которой проглядывало сырое, влажное, неправильного цвета. Как будто кто-то окунул руки в кипяток и подержал. Долго подержал. Или не в кипяток, а… Семён вспомнил Выборгскую. Вспомнил площадь перед «Якорем», красномордого Кирилла с багровым светом на ладони, тела с лопнувшими сосудами и тёмными потёками из носа.
Не совсем то, не ураганное свертывание крови, скорей ускоренный распад, сворачивание белка…или даже растворение. Да, кто то словно превратил жидкость в руках этого бедолаги в кислоту, и оставил умирать. Зачем? Наказание? Допрос? Развлечение?
— Весёлый мир, — пробормотал Семён. Горло перехватило, пришлось сглотнуть пару раз, прежде чем голос вернулся. — Просто обхохочешься.
«Он мёртв три-четыре дня, — сказал Шиза. Голос был ровным, без обычной ехидности. — Никто его не искал».
Семён стоял и смотрел. Нужно было идти, нужно было двигаться дальше, до встречи с Долгих оставалось сорок минут, а ему ещё добираться и осматриваться. Но он стоял и смотрел, потому что не мог заставить себя отвернуться. Потому что тело, в котором он жил, носило такие же шрамы — от побоев, от ожогов, от порезов. Потому что прежний владелец этого тела — Константин Рыльский, бездарный позор рода — мог бы закончить точно так же. В переулке, между стеной и складом, среди мусора, и никто бы не пришёл, и никто бы не…
— Так… харе ныть — скак мог, подбодрил — Идем, время.
Обошёл тело, стараясь не наступить… не на что было соб, просто не хотелось подходить ближе. Вышел из переулка с другой стороны, на улицу, где уже начиналась утренняя жизнь — поток мобилей, разносчики, мальчишка с корзиной булок. В двадцати метрах от трупа, которого никто не заметил. Или заметили — и прошли мимо.
Дом шестнадцать по набережной Фонтанки оказался неприметным четырёхэтажным строением, зажатым между четырехэтажным же конторским зданием и громадиной страхового общества. Фасад — серый, штукатуренный, с облупившейся лепниной на карнизе и парой кариатид, поддерживающих балкон второго этажа. Кариатиды, надо заметить, выглядели так, будто устали от этого занятия лет восемьдесят назад и с тех пор держались только из чувства долга. Подъезд…простите, парадная, всего одна, с кованым козырьком, дверь — деревянная, массивная, с медной ручкой, потемневшей от времени. Замок — пустяковый, но Семён просто потянул ручку, дверь и открылась.