И Семён остался.
Следующие несколько дней были… странными. Это было самое мягкое, самое цензурное слово, которое Семён мог подобрать, и оно не описывало и десятой доли происходящего.
Хозяйка — имени своего она так и не назвала, велела звать «госпожой», и Семён, скрипя зубами и проглотив всё своё попаданческое самолюбие, звал, потому что альтернативы по-прежнему не просматривалось, — оказалась одарённой. Причём одарённой не по местной классификации, а как-то иначе, странно. Шиза, обычно и так скупой на объяснения, тут вообще отмалчивался, что само по себе говорило о многом. Что-то старое, древнее даже. Что-то выходящее за рамки учебников с длинными формулами, что-то, от чего даже божество предпочитало держаться подальше.
Она не выпускала его из дома — да он и не рвался, на улице по-прежнему было опаснее. Она кормила его — на удивление хорошо, изысканно даже, откуда-то в этом «заброшенном» доме бралась прекрасная еда. Она требовала, чтобы он был рядом — сидел, слушал, прислуживал по мелочам, выполнял мелкие странные поручения, смысла которых не понимал. И она играла. С ним. В игры, правила которых устанавливала сама, на ходу, и в которых Семён неизменно оказывался в проигравших.
Натура у хозяйки была властная до крайности. Ей нравилось командовать, нравилось видеть, как он подчиняется, нравилось ставить его в неловкое, унизительное положение и наблюдать за реакцией. Подай. Принеси. Стой здесь. Не двигайся. Молчи. Говори. На колени. Ниже. Еще ниже.
Самое противное было в том, что Семён, при всём своём ужасе перед этой жуткой бабой, не мог сказать, что ему совсем уж противно. И вот это пугало его больше всего остального. Потому что одно дело — терпеть унижение под угрозой быть съеденным, и совсем другое — ловить себя на том, что в этом терпении есть что-то… ну, не то чтобы приятное, но цепляющее. Будоражащее. Она была жуткой, пугающей, опасной — и при этом притягательной, настолько, что разум бессилен, а инстинкты предательски согласны на все.
«Ты в курсе, что это, скорее всего, тоже часть её дара?» — заметил Шиза на второй день, наблюдая за очередным внутренним метанием Семёна. — «Она на тебя воздействует. Чуть-чуть. Чтоб ты не сбежал даже когда сможешь».
— И как это снять? — мрачно спросил Семён.
«Никак. Терпи. И помни, что это не твои чувства. Это её работа.».
Эти несколько дней были вынужденной передышкой, не более — переждать, отлежаться, восстановить резерв, дождаться срока встречи с Долгих. А потом — попрощаться с гостеприимной госпожой и раствориться, как он умел растворяться. Раз она держит его не цепями, а влиянием — значит, есть шанс выскользнуть, когда влияние ослабнет. А оно слабело — Семён это чувствовал, по чуть-чуть, по капле. Она была сильна, но не всесильна, и держать его в полном подчинении круглые сутки даже ей было накладно…или, скорее, просто надоело.
Резерв за эти дни восстановился полностью и даже, кажется, чуть прирос — сытость, тепло, относительная безопасность сделали своё дело. «Звериная грация» окончательно усвоилась, перестала быть чужой, стала частью тела, привычной и удобной. Семён обкатал её на лестницах странного дома, на тёмных коридорах, на бесшумных перемещениях — и убедился, что выскользнуть отсюда, когда придёт время, сможет. Наверное. Если повезёт. Если госпожа отвлечётся.
А время пришло на четвёртый день.
Срок встречи с Долгих наступал, и Семён, улучив момент, когда давящее внимание госпожи ослабло — она ушла в какую-то дальнюю комнату, заниматься своими непонятными и наверняка жуткими делами, — выскользнул из дома. Дом отпустил его неохотно, со скрипом, будто живой, — но отпустил. Влияние госпожи, ослабевшее на расстоянии, осталось позади, и Семён, отойдя на пару кварталов, впервые за четыре дня вздохнул свободно. Голова прояснилась. Чувства встали на место. И стало окончательно ясно, насколько же сильно его там «подкручивали» — потому что сейчас, на свободе, вся притягательность госпожи испарилась, оставив только холодный ужас от осознания, насколько же он прошел по грани.
Глава 24
К конспиративной квартире на Фонтанке Семён, наученный всем предыдущим опытом, подбирался долго и обстоятельно.Максимально неочевидным маршрутом, с проверками, с паузами, прощупывая каждый переулок. И обострённым чутьём, и старым добрым правым плечом, которое в прошлой жизни не раз спасало его от внимательных глаз продавцов и охранников. Заходил в проходные дворы, выныривал в неожиданных местах, по три раза менял направление, дважды проверялся у витрин. И не зря, как выяснится. Совсем не зря — вот только толку от этой предусмотрительности оказалось не так чтобы много.