Что-то было не так. Он почуял ещё за квартал разлитое в пространстве ощущение чужого внимания, сгустки чужих взглядов, чужих намерений, висящие в воздухе, как запах перед грозой. Но почуял слишком поздно. Или их было слишком много. Или просто против него работали профессионалы такого уровня, каких не обмануть и со вторым рангом скрытности. Скорее всего — всё сразу.
Дом шестнадцать по Фонтанке стоял на своём месте, с теми же кариатидами, державшими балкон из чувства долга и застарелой привычки. Но вокруг него — попаданец осознал это за одну-единственную секунду, ту самую, после которой менять что-либо уже поздно, — была расставлена сеть. Люди. Много людей. Неприметных, в штатском, рассредоточенных грамотно и со знанием дела: по набережной, по подворотням, по противоположной стороне улицы, по подъездам соседних домов. Засада, выстроенная по всем правилам, с перекрытием всех мыслимых путей отхода и с контролем немыслимых.
И в самом центре этой сети — он, Сема. Уже внутри. Уже в горловине мешка, который вот-вот затянут.
— Вот же… — выдохнул он, и тело, повинуясь рефлексам и «Звериной грации», уже разворачивалось, уже искало щель, уже включало скрытность на полную мощь.
На один удар сердца кокон сомкнулся вокруг него — плотный, размывающий силуэт до состояния «вам показалось,никого тут не было». Семён скользнул вбок, к ближайшей подворотне, текучей тенью, бесшумно, на самой границе восприятия, за которой обычный взгляд его уже не держал.
Обычный — да. Необычный — нет.
— Стоять, — раздался спокойный, равнодушныйдаже голос откуда-то сбоку, и Семён почувствовал, как его скрытность… гаснет. Не пробивается, не преодолевается грубой силой — именно гаснет, схлопывается, как задутая сквозняком свеча. Кто-то рядом обладал даром подавления — вроде того, которым когда-то накрыл его Долгих, отчего навыки на несколько секунд переставали слушаться. Только этот был сильнее. Намного сильнее.
Кокон лопнул. Семён стал виден — весь, целиком, посреди улицы, в трёх шагах от подворотни, до которой он не дотянул совсем чуть-чуть.
«Беги, — коротко бросил Шиза, тольков голосе его не было ни капли надежды,. — Шанс ничтожный. Но если стоять — нулевой. Хоть попробуй».
И Семён побежал.
Тело сработало раньше мысли — сорвалось с места без разгона, одним взрывным толчком, на который раньшене было способно даже теоретически. «Звериная грация» развернулась в полную силу, он не бежал даже — он стелился над мостовой, гася каждый шаг, перетекая из движения в движение, и подворотня прыгнула навстречу. Двое в штатском, караулившие у её арки, вскинулись — поздно, беглец уже проскальзывал между ними, низко, под выброшенными руками, крутанулся винтом, ушёл от хватки одного, поднырнул под второго. Кто-то из них рявкнул, кто-то вцепился в полу его одежды — ткань затрещала, осталась в чужом кулаке, а Семён уже летел дальше, в спасительную темноту проходного двора.
Двор. Знакомый тип двора — петербургский колодец, с аркой в дальнем конце. Семён метнулся к ней — и в этот момент впереди, перекрывая выход, выросли ещё двое. Сема, не сбавляя хода, бросил тело влево, к ближайшей водосточной трубе — вверх, на крышу сарая, через крышу — в соседний двор.
Не вышло.
Один из выскочивших вскинул руку, и под ногами попаданца мостовая вспухла чем-то невидимым и упругим. Воздух загустел, толкнул в подошвы, сбил темп, и идеально рассчитанный прыжок на трубу превратился в неуклюжий тычок плечом в стену. Семён сгруппировался на лету — спасибо грации, иначе бы расшибся, — приземлился перекатом, мягко, погасив удар, тут же ушёл кувырком в сторону от второй давящей волны, которая взрыла землю там, где он только что был.
— А вот это уже нечестно, — выдохнул он, вскакивая.
«Жизнь вообще нечестная штука, — отозвался Шиза. — Влево, к парадной. Дверь приоткрыта».
Семён рванул влево. Парадная — узкая дверь, действительно приоткрытая, тёмный провал лестницы за ней, а лестница — это шанс, на лестнице тесно, там его грация и навыки против их числа и навыков уравнивают расклад. Он почти долетел до двери. Почти коснулся её рукой.
И тут сзади, со стороны арки, в которую он не пошёл, что-то свистнуло.
Семён рухнул. Грация спасла лицо — он успел выставить руки, ушёл плечом, перекатился, — но ноги были схвачены намертво, что-то держало, как держит капкан, и чем сильнее Семён дёргался, тем туже затягивалась удавка. Он рванул нож из-за пояса, но лезвие лишь скользнуло по светящимся нитям, не оставив следа, а от прикосновения металла к контуру по руке пробежал болезненный разряд, заставивший пальцы разжаться.