Последнее было хуже всего, на порядок хуже остального. Медальон намертво связывал безымянного бродягу с Великим родом, а это уже совсем иной коленкор, совсем иной масштаб неприятностей — не «поймали воришку», а «при бродяге родовая реликвия, как, откуда, почему». Но и тут можно было выкрутиться, если подумать как следует, спокойно, без суеты. И Семён думал. Думал долго, методично, отсекая слабые версии, оттачивая сильные, проигрывая в голове допрос за допросом, вопрос за вопросом, готовя ответ на каждый.
За ним пришли аж через два часаблаго, системные часы работали безупречно, не сбиваясь даже под гасящими дар стенами. Двое жандармов, молчаливых и одинаковых, как близнецы, вывели его, провели коридором в комнату для допросов — голую, только с привинченным к полу столом, двумя стульями и зарешёченным окном под потолком. За столом сидел следователь — немолодой, поджарый, с цепким, всё подмечающим взглядом, в форме, которая всем своим видом сообщала о немалом чине и немалой выслуге.
— Садитесь, — сказал следователь негромко, указывая на стул напротив. Голос у него был ровный, без нажима — голос человека, которому спешить некуда и который повидал на этом стуле всякое.
Семён сел.
И показал всё, на что был способен, — всё своё умение врать, наработанное годами ещё в прошлой жизни и отточенное до блеска в этой. Он не отрицал очевидного — отрицать очевидное глупо, на этом-то и горят дилетанты, начинают юлить там, где улики на столе, и следователь сразу видит: лжёт по мелочам, значит, и в остальном верить нельзя. Нет. Семён признал. Да, вороввал.А что делать, жизнь такая. Перебивается по карманам да по чужим квартирам, чем бог пошлёт. Нож, отмычки, ворованные деньги — всё на столе, всё его, чего тут спорить, барин, поймали так поймали. Косметику дамскую? Так подворовывал по галантерейным лавкам, а после бабёнкам сбывал по дешёвке — гешефт хоть и грошовый, а всё ж лишняя копейка. У дома на Фонтанке как оказался? Так присматривался, барин, квартиры там богатые, чистая работа, что ж не присмотреться. Имя? А нету имени, считай. Был приют, было клеймо, было битьё смертное, голова с тех пор дырявая, что было — помню, чего не было — тоже иной раз помню, а как звать — хоть убей.
Версия выходила простая, складная, наполовину чистая правда — а оттого почти неуязвимая. Мелкий вор без роду и племени, без имени и дома, каких в любом большом городе любого из миров — тысячи и тысячи. Ничего особенного. Ничего интересного. Не на что тратить время такому серьёзному человеку, как господин следователь.
А вот медальон… медальон Семён объяснил так, что сам потом мысленно себе аплодировал. Украл, каюсь. Недавно, на улице, в толпе — у господина одного, важного, богатого, снял с шеи под шумок, тот и не почуял. Что за вещь, чья, откуда — почём бродяге знать, блестит, золотая вроде, думал сбыть, да не успел, повязали. Кровь? Какая такая кровь, барин? Рыльские? Не знаю я никаких Рыльских, я и грамоте-то едва. Снял красивую цацку с богатого дядьки — ну сами посудите, как ударжатся было, когда само в руки идет.
Следователь слушал. Не перебивая, временами переспрашивал — мягко, вкрадчиво, заходя то с одного бока, то с другого, расставляя ловушки в самых неожиданных местах. Где именно снял медальон? А на какой улице? А господин какой из себя был? А клеймо на плече — это что за метка, кем поставлена? Семён в ловушки не лез. Где снял — да разве упомнишь, барин, их, улиц-то, много, я по ним каждый день шастаю. Господин — обычный, толстый, одет богато, лица не разглядел, я ж не в лицо смотрел,. Клеймо? А пёс его разберёт, в приюте ставили, малой был совсем, может, метка приютская, может, ещё чья. Он играл дурачка — играл вдохновенно, убедительно, потому что дурачка играть умел всегда, а главное — в его сбивчивых, бестолковых, наполовину правдивых ответах не было ни единой прочной зацепки, ни единой ниточки, потянув за которую можно было бы размотать весь клубок.
«Хорошо, — одобрил Шиза по ходу дела. Чем глупее и бесполезнее ты выглядишь — тем целее будешь».
Следователь провозился с Семёном долго — добрый час, а то и полтора. Задавал одни и те же вопросы по-новому, переставлял местами, возвращался к уже отвеченному, ловил на мелких нестыковках. Но Семён нестыковок почти не давал и версия держалась. То ли навыки помогали, то ли выстроенная заранее легенда, то ли благословение удачи в очередной раз тихонько подкрутило реальность в нужную сторону — но к концу допроса следователь, кажется, был если и не убеждён до конца, то по меньшей мере не уверен в обратном. А в положении Семёна это было почти что победой.