Третья квартира — на первом этаже, налево по коридору. Дверь обычная, обитая шоколадным дерматином, усыпаная латунными гвоздиками и с же латунным номерком. Ни вывески, ни таблички, ни каких-либо опознавательных знаков. Просто дверь. Можно было бы подумать, что здесь живёт какой-нибудь отставной делопроизводитель или вдова чиновника десятого класса.
Семён постучал. Три раза, пауза, ещё два — условный стук, о котором Долгих сообщил ещё при первой встрече.
Дверь открылась через семь секунд — он считал. Жандарм стоял в дверном проёме, всё в том же сером, вечно сером, как петербургское небо. Серый костюм, серый галстук, серый взгляд. Только папироса была белой — и та уже наполовину сгоревшая.
— Рано, — констатировал жандарм вместо приветствия.
— Привычка.
— Полезная привычка. Заходите.
Внутри было не совсем то, что Семён ожидал. Точнее — совсем не то. Никаких тёмных кабинетов, кожаных кресел и портретов государя на стене. Обычная, даже аскетичная обстановка: две комнаты, в первой — стол, четыре стула, шкаф с папками. Во второй — ещё один стол, поменьше, с чайником и стаканами. На стене первой комнаты — карта Петербурга, большая, подробная, с булавками разных цветов. Красные сконцентрированы в центре, синие — на Васильевском, зелёные — россыпью по окраинам. Одна жёлтая — на Выборгской стороне. Одна чёрная — на Моховой.
Семён посмотрел на чёрную булавку. Моховая. Моховая, дом… не разглядеть с такого расстояния. Но интуиция подсказывала, что это не просто адрес.
— Чаю? — Долгих прошёл во вторую комнату, загремел чайником.
— Не откажусь.
— Садитесь. Разговор будет длинный.
Семён сел. Стул был жёстким, деревянным, и скрипнул под его весом. Но надёжный, успокоил навык, просто старый. Огляделся подробнее. Шкаф с папками — замок рычажный, три пина, можно открыть за тридцать секунд ногтем… нет, нельзя, потому что на шкафу, в углу, угадывался знакомый кристалл. Сигнальный артефакт. Маленький, бледно-голубой, почти незаметный. Тронешь шкаф — сработает.
Долгих вернулся с двумя стаканами в подстаканниках — жестяных, без изысков…такой себе вайб железной дорогши. Поставил один перед Семёном, с другим сел напротив. Закурил новую папиросу от окурка старой — привычка, которую Семён уже замечал, а сейчас, со вторым рангом, увидел контекст: жандарм курил не для удовольствия, а для того, чтобы руки были заняты. Нервничал? Вряд ли. Скорее — концентрировался. Ритуал, якорь, привычка, помогающая думать. Как некоторые крутят ручку или щёлкают суставами пальцев.
— Итак, — Долгих положил папиросу в пепельницу. — Вы, я полагаю, читали сегодняшний «Листок».
— Штейнберг.
— Штейнберг. — Жандарм кивнул. — Полагаю, вас это обеспокоило.
— Было бы странно, если бы не обеспокоило. Я позавчера лазил у него в портфеле, а вчера он помер.
— Скоропостижно скончался, — поправил Долгих. — От апоплексического удара. Так написано в газете, так написано в свидетельстве о смерти, так скажет любой врач, который его осматривал. Такое, действительно, лучается. Особенно с трудоголиками, которые работают по пятнадцать часов в сутки и злоупотребляют кофе.
— Но.
— Но, — Долгих затянулся. — Но если вы спросите судебного мага — а мы спросили, мы умеем спрашивать — то он скажет несколько иное. Он скажет, что в крови Штейнберга обнаружены остаточные следы вещества, которое на наркологическом языке называется «Тихий сон». Не самый популярный яд, но и не самый экзотический. Особенность его в том, что он действует через кровь — встраивается в кровяные тельца, нарушает их структуру, и через восемь-двенадцать часов после попадания в организм вызывает массивное кровоизлияние в мозг. Которое выглядит в точности как апоплексический удар. Обычный врач разницы не заметит — нужен маг-диагност третьего ранга или выше. Каковых, к слову, в городе с дюжину человек. И все они, кстати, имеют отношение, хотя бы косвенное — к одному небезызвестному вам роду.