Богаты, влиятельны, приближены к императорскому двору — лейб-медики правящей семьи традиционно из Рыльских.
И самое главное: в роду не терпят слабости. Не терпят изъянов. Не терпят тех, кто родился без дара.
«Пустые», «бездарные» — так здесь называли рождённых в Семьях, но не пробудивший в себе магии. Низшая каста, чуть выше крепостных крестьян, чуть ниже породистых животных или простых мещан. Рождение бездарного в Великом роду — позор, несмываемое пятно на репутации. Такое скрывают… иногда… часто — с летальным исходом для источника позора. А если скрыть нельзя…
Семен коснулся плеча — там, где под тряпьём скрывалось клеймо. Перечёркнутый герб. Теперь он понимал, что это значит.
Кем бы ни был прежний владелец этого тела — он был Рыльским. Был — пока его не вышвырнули из рода, как паршивого щенка, выжгли герб на плече и оставили подыхать.
Что ж.
— Спасибо за информацию, — сказал Семен, глядя на избитого мужика, которого охранники теперь волокли куда-то в сторону — видимо, в местный аналог опорняка. — Очень познавательно.
«Пользуйся», — хихикнула Шиза.
Глава 4
Рынок остался позади, а вместе с ним — и относительно приличная часть этого района.
Семен шёл уже часа три, если верить системным часам, и за это время успел составить примерное представление о местной географии. Город — а это, судя по масштабам и архитектуре, был именно Петербург, пускай и очень альтернативный — делился на районы так же чётко, как торт на куски. Только вот куски эти были разной степени съедобности: от сливочных розочек в центре (предположительно, туда он еще не добрался) до подгоревших краёв на окраинах.
Набережная, вдоль которой он двигался, постепенно заворачивала назад, образуя дугу, и вновь теряла лоск. Сначала исчезли кованые ограды — их сменили деревянные заборы, потом и заборы поредели. Дома из каменных превратились в деревянные, из трёхэтажных — в двухэтажные, а потом и вовсе в какие-то бараки, словно составленные из спичечных коробков пьяным архитектором. Цыганский поселок — вот что это нагромождение самостроя больше всего напоминало. Относительно брусчатка уступила место разбитым и растащенным камням, совершенно неожиданно перешедшим в… ну да, асфальт. Ужасного качества, состоящий больше из ям, чем из, собственно, асфальта, но все же. Похоже, этот район пытались благоустроить некоторое время назад — вон даже что-то похожее на типовые дома… разрисованные натуральным граффити, с выбитыми окнами. Пытались, но потерпели неудачу.
— Добро пожаловать на дно, — Семен выдёрнул ногу из особо глубокой лужи. — Или это ещё не дно? С моим везением — точно не дно, дно ещё впереди.
Это, судя по всему, и была Выборгская сторона — так называлась эта часть города, если верить обрывкам разговоров, которые Семен подслушивал по дороге. Рабочий район, фабричный — причем фабрики эти пребывают в глубокой жо… глубокой депрессии, именно так. Населённый людом, который в приличное общество пускали только через чёрный ход и только для выполнения грязной работы.
То есть — идеальное место для начала карьеры.
Первое, что бросалось в глаза здесь, на Выборгской стороне — трубы. Они торчали повсюду, высокие кирпичные столбы, извергающие в серое небо клубы дыма разной степени черноты. Фабрики, мануфактуры, заводы — Семен не разбирался в местной промышленности, но количество труб впечатляло. Воздух здесь был специфическим. Пах углём, чем-то отвратительно-химическим и ещё чем-то, что Семен предпочёл не идентифицировать — вроде как мочой, но с нотками машинного масла и безысходности.
— Экология, — он прикрыл нос рукавом, что помогло примерно никак. — Грета Тунберг от такого зрелища удавилась бы собственными косичками. Это, конечно, если бы ее тут на костре не сожгли.
Люди здесь выглядели соответствующе обстановке: серые лица, потухшие глаза, сгорбленные спины. Рабочие — мужчины, женщины, дети… удивительно много детей — брели на смену или со смены, и отличить одних от других было затруднительно: все одинаково измотанные, одинаково грязные, одинаково похожие на тени, а не на живых людей. Семен, при всей своей циничности, на мгновение почувствовал что-то вроде… нет, не жалости. Скорее — узнавания. Он сам поначалу был таким же, в своей прошлой жизни, пока не осознал бесперспективность работы по найму. Не настолько, конечно, ему тяжко было — но достаточно близко, чтобы понимать: эти люди не живут, а существуют. День за днём, смена за сменой, пока организм не откажет окончательно.