Район, куда он вышел, был именно таким, как и ожидалось. Трёх-четырёхэтажные дома, преимущественно из бежевого камня— не шикарные, но крепкие, ухоженные, несмотря на возраст. Лавки, мастерские, небольшие конторы — вывески поскромнее, чем на Большом проспекте, но и не самодельные, как на Выборгской. Мостовые вымощены хорошо подогнанной брусчаткой, местами немного расшатанной и пркрошившейся, но всё же. Фонари — газовые и магические вперемежку, причём магических заметно меньше, чем ближе к центру. Люди одеты прилично, сразу видно — при деньгах.
Семён выпрямился, расправил плечи, поменял походку. Теперь он шагал уверенно, по-деловому — мелкий служащий, спешащий по поручению. Маскировка автоматически подстроила под новую роль мимику, посадку головы, даже выражение лица. Не тот сутулый оборванец, что вышел из Коломенской — совсем другой человек, местами даже приличный. Одежда, правда, подкачала — слишком бедная для этого района, слишком потёртая, слишком… выборгская, вот. Но если не задерживаться на одном месте и двигаться достаточно уверенно — сойдёт. Люди замечают поведение, манеру держаться раньше, чем одежду. Если держишься так, будто имеешь право тут находиться — значит, действительно имеешь, большинство даже не посмотрит в твою сторону.
Итааак.
Вон тот дядька у аптеки — кошелёк в нагрудном кармане, заметен по оттопыренной ткани. Стоит, читает вывеску, сосредоточен. Проблема: рядом старуха с собакой, собака маленькая, нервная, будет лаять на чужого. Мимо.
Дама в зелёном — ридикюль на запястье, закрыт, но защёлка слабая, видно по тому, как болтается в такт шагам. Идёт быстро, целенаправленно, явно куда-то спешит. Женщины… нет, женщин не трогаем… даже за пятую точку, даже если хочется. Собственно, как и раньше. Не из благородства — из чистого прагматизма. Они наблюдательные, чувствительные… и шумные. Чуть что —сразу визг, крик, паника. Женщина может не догнать, но привлечёт столько внимания, что ну её нафиг.
А вот это уже интересно.
Мужчина, лет сорока пяти — пятидесяти. Сидел за столиком уличной кофейни, той, что расположилась прямо на тротуар, прям по моде. Рядом стоял стул, а на стуле лежал саквояж — кожаный, не новый, но хорошего качества. Хозяин саквояжа читал газету, развернув её так, что почти полностью закрывал себе обзор справа. Газета называлась «Петербургские Ведомости» — крупные буквы, удобный формат, и, что самое главное, абсолютно непроницаемая для бокового зрения стена из бумаги.
Что мы имеем? Саквояж не пристёгнут к стулу. Стул стоит на расстоянии вытянутой руки от прохода. Газета закрывает обзор. Кофейня полупустая — три столика заняты, остальные свободны. Официант внутри, спиной к выходу. Городовой… нет городового. Прохожие идут мимо, не обращая внимания.
Идеально. А когда всё идеально — значит, ты чего-то не видишь.
Семён замедлил шаг, прошёл мимо кофейни, скосив глаза на мужчину за газетой. Руки — чистые, ухоженные. Костюм — тройка, серый, хорошего сукна, но не нового. На безымянном пальце правой руки — перстень. Простой, без камня, серебряный… или нет? Навык подсказал: не серебро. Другой металл, незнакомый, с лёгким матовым отблеском. Саквояж содержит что-то тяжёлое — стул чуть накренился под весом.
Перстень. Что-то в этом перстне заставляло насторожиться, но понять что конкретно — не получалось. Чутьё говорило «осторожно», жадность вопила «бери, пока дают»,
Ладно, пока пропускаем. Слишком громоздко, слишком рискованно, и вообще он сюда пришёл не за чемоданами, а за карманными деньгами.
Через полчаса наблюдений и изучения толпы Семён выбрал таки цель. Господин в коричневом пальто, с тростью, с бородкой клинышком — типичный средней руки чиновник или управляющий. Шёл из здания, похожего на присутственное место, к остановке трамвая. Ну, может и не трамвая, но как ещё назвать катящийся по рельсам вагончик, набитый людишками?
Кошелёк — в боковом кармане пальто, левом. Это было видно по привычке жертвы периодически прикасаться к карману — проверять, на месте ли. Верный признак того, что там что-то ценное. И верный признак идиота, потому что каждое такое касание — это подсказка, указатель «деньги здесь».