В принципе, должно хватить перераспределения визуальных акцентов. Сместить линию бровей чуть ниже, напрячь определённые мышцы, чтобы скулы стали рельефнее, а щёки — чуть более полными. Прищурить глаза — совсем немного, на долю миллиметра, — и лицо сразу кажется старше. Фотография была паршивого качества, и это спасало. Если Семён сможет создать иллюзию бороды, если сможет добавить лицу «тяжести», если сможет визуально увеличить рост за счёт выпрямленной спины и расправленных плеч…
Он работал долго. Минут сорок, может, час. Энергия уходила — не критично, но заметно. Маскировка требовала постоянной подпитки, постоянной концентрации на удержании «образа». Навык помогал, автоматизируя часть процессов, но ощущение было как если бы он одновременно играл на пианино, жонглировал тремя мячами и читал вслух «Войну и мир» задом наперёд — то есть в принципе возможно, но предельно утомительно.
Результат был далёк от идеала, но для начала неплох. Семён посмотрел в осколок зеркала и увидел… кого? Не себя. Но и не Антона Зимина, даже близко, даже не то среднее. Лицо стало чуть шире — за счёт напряжения определённых мышц и хитрого перераспределения теней. Лёгкая тень на подбородке и над верхней губой — навык маскировки заставил волоски, едва пробивающиеся щетиной, визуально уплотниться. Не борода, нет, скорее лёгкая небритость — но при беглом сравнении, при плохом освещении… сойдёт? Сойдёт. Наверное. Может быть. Плюс-минус.
— Если очень быстро показывать и сразу убирать, — оценил он работу, — то ещё ничего. Если смотреть пристально — вообще нет.
Переодевание заняло гораздо меньше времени, чем маскировка. Рубашка Зимина оказалась великовата — ну да, мужик был покрупнее, — но, заправленная в штаны и подвёрнутая в рукавах, выглядела более-менее прилично. Пиджак сидел мешком, это правда, — но в этом районе, в этом сословии, идеальная посадка одежды была скорее исключением, чем правилом. Люди покупали «на вырост» или донашивали за старшими братьями, и лёгкая мешковатость была нормой. Вот штаны оставались проблемой. Свои — рваные и прожжённые. Зиминские — великоваты настолько, что пришлось бы подворачивать на полметра, а такое даже в этом месте вызвало бы вопросы. Значит, опять нужен старьёвщик. На рынке в Коломенской Семён видел лавку, торгующую подержанной одеждой, которой заведовал дед настолько древний, что казался ровесником самого города. Дед этот менял, покупал, продавал и, судя по всему, при случае мог скупить и… всякое, не задавая лишних вопросов.
Глава 18
Лавка старьёвщика располагалась в проходном дворе, в бывшей дворницкой, которую кто-то когда-то переоборудовал, навесив на дверь кривоватую жестянку с надписью «Покупка и продажа платья, обуви и прочаго». Дед сидел за импровизированным прилавком, который представлял собой дверь, положенную на два бочонка, и был занят важным делом — ковырял в ухе обрезком проволоки, меланхолично разглядывая потолок. Увидев посетителя, дед не изменился ни в лице, ни в позе, ни в занятии — только глаза переместились с потолка на Семёна и обратно. Оценил, значит, и не впечатлился.
— Здрасьте, — Семён остановился у порога, осматривая помещение.
Главным в лавке, однозначно, был запах — концентрированная история жизни сотен людей, впитавшаяся в их одежду и теперь медленно выпаривающаяся в тесном помещении. Пот, табак, мыло дешёвое, сало, капуста, ещё что-то неопределимое. Вешалки на стенах были забиты тряпьём так плотно, что стен за ними не угадывалось вовсе. На полу — коробки с обувью, свёрнутые в рулоны штаны, стопки рубах. В углу — ворох шинелей и пальто, на вид вполне приличных, если не знать, откуда они взялись. А лучше и правда не знать.
— Мне штаны нужны, — сказал Семён. — И сапоги, если есть. Рубашку тоже, ну и вот это всё, — он обвёл рукой свою фигуру, давая понять, что нуждается в комплексном решении проблемы.
Дед наконец извлёк проволоку из уха, осмотрел результат с задумчивым видом и отложил инструмент.
— Есть всё, — голос был хриплый, но бодрый. — Вопрос — за сколько потянешь.
— За сколько скажешь, дед, если по совести.
Дед хмыкнул. По совести — это было смешно, и оба это понимали.
— Штаны рабочие, крепкие, почти новые — полтинник. С виду почти новые — ну, может, два хозяина было, не больше трёх. Рубаха — двадцать копеек, на ней дырочка есть, зато бельё, стираное. Сапоги… — дед окинул Семёновы ноги прищуренным глазом. — Размерчик твой… погоди-ка.