Апраксин двор оказался ровно тем, что Семён ожидал, помноженным на два порядка. Огромный лабиринт торговых рядов, лотков, навесов и просто расстеленных на земле тряпок с разложенным товаром. Людей — тьма-тьмущая. Шум стоял такой, что приходилось перекрикивать, чтобы тебя услышал сосед. Торговцы орали, покупатели торговались, мальчишки-зазывалы хватали за рукава, предлагая провести к «самому лучшему, самому дешёвому, самому честному» продавцу. Вся эта карусель воняла рыбой, дублёной кожей, специями, стиральным порошком — ага, самым обычным человеческим потом в равных, примерно, пропорциях.
— Обожаю шопинг, — оценил Семён.
Часовую лавку Мойсея Гринберга он нашёл не сразу — пришлось поплутать, поспрашивать. Второй вход — это, как выяснилось, со стороны канала, между букинистической лавкой и мастерской по починке зонтиков и изготовлению ключей. Вывеска была крошечной, почти незаметной: «Часы. Покупка. Починка. Оценка.» Никаких фамилий, никакой витрины, только дверь — узкая, обшарпанная, с колокольчиком. Интересное совпадение, именно про часы-то он ничего не говорил.
Колокольчик звякнул, и Семён вошёл в полутёмное помещение, заставленное шкафами и витринами. За прилавком стоял мужчина лет пятидесяти, невысокий, с аккуратной бородкой и внимательными тёмными глазами за стёклами очков в тонкой оправе. Одет опрятно, щегольски даже — жилетка, белая рубашка с закатанными рукавами.
— Добрый день, — сказал Семён.
— Добрый, — хозяин — если это был он — не выразил ни удивления, ни радости. — Чем могу?
— Кузьмич посоветовал. Вещица есть. На оценку.
— Покажите.
Семён достал из-за пазухи часы. Положил на прилавок, на расстеленную бархатную тряпочку.
Часовщик взял лупу — массивную, в чёрной оправе — и принялся изучать. Открыл крышку, посмотрел механизм. Перевернул, посмотрел гравировку. Поднёс к уху, послушал ход. Проделал всё это молча, неторопливо, с сосредоточенностью хирурга. Семён ждал, стараясь не дёргаться. Обстановка располагала к нервозности — крошечное помещение, один выход, за стеной Апраксин со всеми его обитателями. Если часовщик решит, что проще отнять, чем купить… нет, не похоже. Не тот типаж. Тут именно бизнес, а не разбой. Но всё равно, если решит — то отнимет.
— Золото пятьдесят шестой пробы, — наконец сказал часовщик. — Механизм швейцарский, фирма «Мозер». Корпус отечественный, видимо — заказной. Состояние хорошее, ход точный. Гравировка… — он помедлил, — гравировка именная.
— И?
— И это проблема. Именные вещи трудно продать. Нужно перегравировать или переплавить крышку. Это расходы. И риск.
— Сколько?
Часовщик снял очки, протёр их тряпочкой. Надел обратно. Посмотрел на Семёна — прямо, оценивающе.
— Часы стоят рублей тридцать-тридцать пять на чистом рынке. С учётом гравировки, необходимости перегравировки и… специфики происхождения — могу дать восемь.
— Десять, — сказал Семён.
— Восемь.
— Десять. — Семён позволил себе чуть улыбнуться. — Часы хорошие, ход идеальный, золото настоящее. Десять — это честно. За восемь я лучше в другом месте пристрою.
Часовщик посмотрел на него с лёгким любопытством. Может, оценил наглость, может — знание предмета. А может, просто прикинул, что два рубля разницы не стоят того.
— Девять.
— Десять.
— Девять с полтиной. Это моё последнее слово, молодой человек.
— Десять, — повторил Семён. — Механизм «Мозер», сам же сказал. Ход идеальный. Десять.
Часовщик снова посмотрел на часы. Потом — на Семёна. Вздохнул. Тяжело, как человек, расстающийся с кровными рубликами.
— Десять, — сказал он. — Но только потому, что от Кузьмича.
Семён протянул руку. Часовщик пожал её — рукопожатие было сухим, коротким, деловым. Отсчитал деньги — бумажки и серебро, аккуратно разложил на прилавке. Десять рублей ровно. Целое состояние по семёновым меркам. Он не жил так богато с момента попадания в этот мир.
— Спасибо за сотрудничество, — Семён сгрёб деньги в карман.
— Взаимно, — часовщик уже убирал часы в ящик. — Если ещё будут… подобные предметы — заходи.
Намёк был прозрачнее некуда, так что Семён кивнул и двинулся к выходу.
Беда случилась через тридцать шагов от лавки.
Семён успел пройти мимо букиниста, задержавшись у лотка с подержанными журналами. Повод задержаться был, кстати, весомый — хоть Playboy, похоже, не особо котировался в имперском Петербурге, но «La vie parisienne», например, не сказать что уступал. Да и Der Junggeselle очень даже неплох был… ну да, немцы всегда знали толк. Уже почти решился выделить из и так скромного бюджета на культурные расходы, но жаба оказалась сильнее. Чтоб легче было бороться с искушением, свернул за угол торгового ряда и оказался в узком проходе между двумя павильонами — таком узком, что двое разойтись могли, только боком повернувшись. Там его и ждали.