Ресторан Семён выбирал по тому же принципу, что и доходный дом — средний. Не дно, но и не «Донон» какой-нибудь, куда без фрака и рекомендации не сунешься. На Гороховой нашлось заведение под вывеской «Трактиръ Палкинъ» — не тот, самый первый, на Невском, а поновее, из одноимённой сети. Да, очевидные решения в бизнесе для этого мира тоже работали. Два зала, скатерти на столах, официанты в фартуках. Цены — божеские, по ресторанным меркам, а так — не очень.
Семён вошёл, стараясь выглядеть так, будто заходит сюда каждый день. Лёгкий грим под привычный уже образ Зимина — борода, усы, парик. Костюм. Ботинки. Галстук, который, правда, завязан криво, потому что завязывать галстуки его не учили ни в этой жизни, ни в прошлой, а маскировка почему-то не помогла… наверное, это всё же к классу «политик» больше относится.
— Столик на одного, — сказал он официанту тоном, который репетировал перед зеркалом двадцать минут. — У окна, если можно.
— Пожалуйте, — официант скользнул оценивающим взглядом по костюму, по лицу, по ботинкам. Видимо, результат оценки оказался удовлетворительным, потому что он всё-таки провёл Семёна к столику с видом на достаточно оживлённую улицу.
Меню. Настоящее меню, на плотной бумаге, с ценами. Семён раскрыл его и минуту просто смотрел, привыкая к тому, что выбор — это не «щи или каша», а три страницы блюд. Борщ — двадцать копеек. Котлеты телячьи — тридцать пять. Рыба под белым соусом — сорок. Жаркое с грибами — полтинник. Пирожное — от десяти. Чай — от пяти. Водка… водка тоже была во внушающем уважение ассортименте, но нет, спасибо, голова нужна ясная.
Он заказал борщ, котлеты и чай. Подумал — и добавил пирожное. Жить-то один раз. Ну, в его случае — минимум два, но суть та же.
Борщ принесли в фарфоровой тарелке — с ложкой сметаны, с зеленью, со свежим белым хлебом. Семён зачерпнул ложкой, поднёс ко рту… и закрыл глаза.
Густой, наваристый, сияющий рубиновым отблеском, со сладостью свёклы, с жаром идущего в комплекте стручка перца. Сметана, добавленная щедрой ложкой, обволакивала томатную кислинку, делала её мягче, нежнее. Капуста — мягкая, не разваренная, а именно та консистенция, когда она ещё чуть хрустит. Мясо — настоящее мясо, не жилы и не обрезки, а кусочки говядины, которые тают на языке.
— Ё… — начал Семён и вовремя осёкся. Приличное место, однако. Антон Петрович Зимин таких слов не употребляет. Хотя, может, и употребляет — понаехавший из Вологды, чего с него взять.
Котлеты оказались не хуже. Прожаренные снаружи, розовые внутри, с хрустящей корочкой. С гарниром из картошки, политой маслом. С солёным огурцом на краю тарелки. Ел медленно, очень уж хотелось растянуть удовольствие. Чай тоже не разочаровал — крепкий, горячий, в стакане с чеканным подстаканником. Пирожное — что-то типа наполеона, тонкие хрустящие слои теста, прослоенные заварным кремом, который таял, едва коснувшись языка.
— Рубль десять, — подсчитал он, расплачиваясь. — Раз в десять дороже привычных трактиров… и в двадцать — совсем отстойных. Жаба была зла. Но, выходя на Гороховую, поймал себя на мысли, что впервые за всё время в этом мире чувствует себя человеком. Сытым, одетым, с крышей над головой, с деньгами в кармане.
Привычка к хорошей еде появилась быстро. Не каждый день, конечно, — но два-три раза в неделю Семён заходил в трактир или в одну из чайных, расплодившихся по городу, и позволял себе полноценный обед. Организм, кстати, отблагодарил улучшившимся самочувствием, восьмёрка в теле плюс выносливость плюс оберег плюс нормальное питание — комбинация работала как швейцарские часы. Как те самые, которые он продал старому Моисею, да.
Одежды тоже прибавилось. К костюму добавилось пальто — тёмное, суконное, с бархатным воротником, вполне приличное и, что главное, тёплое. Шляпа — котелок, чуть поношенный, зато не мятый. Перчатки — кожаные, подбитые фланелью. Зонт — чёрный, складной, с костяной ручкой. Семён Антон Петрович Зимин, мещанин двадцати семи лет, становился с каждым днём всё солиднее и состоятельнее. Дворник на Разъезжей уже кланялся ему без подозрений. Соседка уважительно провожала взглядом, когда он проходил мимо её двери.
Полоска опыта росла — медленно, но стабильно. Театральная работа давала больше, чем уличная, — система явно учитывала сложность исполнения, особенности обстановки, качество маскировки, присутствие охраны… да много ещё что. Но до четвёртого уровня было ещё далеко.
Два-три дня подготовки: выбор театра, сбор информации, подготовка образа. Вечер — работа: билет, антракт, добыча. Следующий день — реализация: Мойша, Сенной, случайные барыги. И снова подготовка. Колесо сансары, так сказать. Параллельно шло пополнение арсенала для маскировки. Каждый театр добавлял что-то: в Михайловском он разжился набором грима для возрастных ролей и потрясающим седым париком. Слегка пахло нафталином — даже после двух стирок, но в целом шикарное приобретение. В крошечном театре на Офицерской — целым чемоданчиком с накладными носами. Семён не подозревал, что такое бывает. Красота. Точнее — уродство, но какое полезное.