Вот насчет приготовления пищи в походных условиях у меня все было в порядке. Даже имелась горелка под сухой спирт, а тут такая шикарная печь, что любо-дорого. Пластиковая бутылка с водой в философском плане точно была наполовину пустая и скоро опустеет еще больше.
Вода в металлической кружке закипела довольно быстро, и я запарил в ней лапшу быстрого приготовления. Казалось бы, она должна была приестся уже давно, ведь мать готовить не очень любила, и полуфабрикаты, причем собственного приготовления, я ел чаще, чем домашнюю пищу, но, поди ж ты, вот люблю эту дрянь и ничего поделать с собой не могу.
Пустые пакетики от лапши и специй автоматически скомкал и отбросил в сторону, мельком подумав, что приберу завтра, а может, и так оставлю – более замусоренным это помещение вряд ли станет. И тут кошмар вернулся. Причем, если в лесу все можно было списать на мнительность, подстегнутую резкой сменой погоды, то сейчас пошла совсем уж запредельная мистика, прям в натуральном виде.
Огонь буржуйки вдруг погас. Вот так сразу и без малейших спецэффектов в виде искр, задымленности или чего-то похожего. Словно кто-то дунул на свечку и вагончик погрузился в еще более густой полумрак. Затем зашуршало справа, и едва я успел повернуть голову в сторону шума, как мне в лицо прилетел ворох мусора, включая то, что я сам туда бросил. А затем в голову полетела сорвавшаяся с буржуйки кружка с дозревающей в горячей воде лапшой. К счастью, мне достались лишь пара капель кипятка, попавшие на щеку и шею. И не потому, что я лихо увернулся, просто тот, кто метнул кружку, тупо промахнулся.
Я шарахнулся в угол и забился туда, пытаясь прикрыть голову руками. Это была последняя капля. По-моему, моя крыша чуток сдвинулась, а может, и не чуток. В этой полуэмбриональной позе я и просидел не менее десяти минут, ожидая еще больших кошмаров, но устроенный непонятно кем переполох закончился так же внезапно, как и начался. Увы, огонь в буржуйке погас окончательно. Несмотря на полдень, рассмотреть все закоулки вагончика было трудно, и тени в углах сильно напрягали. Я сидел в сумраке, пытаясь прийти в себя, и дышал, как говорится, через раз, боясь нарушить это хрупкое равновесие. Казалось, что, как только пошевелюсь, начнется еще какая-то чертовщина. Бежать мне было некуда, и не только потому, что снаружи шел дождь, просто лес меня пугал еще больше. Я никогда не считал себя смельчаком, но даже не думал, что буду вести себя вот так – подобно изнеженной истеричке из голливудского ужастика.
С другой стороны, хотел бы я посмотреть на своих знакомых, кичащихся показной отвагой, окажись они в подобной ситуации. Тишина, нарушаемая перестуком капель по крыше вагончика, постепенно теряла свою напряженность. Я опустил руки, потому что держать их над головой было неудобно. Затем оперся затылком на стену вагончика.
Еще с полчаса просидел в такой позе. Очень хотелось встать и попробовать все-таки что-нибудь съесть, но сил уже не оставалось. Постепенно нервное перенапряжение дало о себе знать, и сознание, решив, что с него хватит, уплыло то ли в сон, то ли в какое-то странное оцепенение.
Глава 3
Глава 3
Кто бы сомневался, что и во сне я снова увижу сказочно-жуткий лес! Как же мне хочется вернуться в наш милый городок, с такими же милыми обитателями, как Кабан и его сыночек. Зато в городе если и растут деревья, то на изрядном расстоянии друг от друга, и завестись там может только белка да пара дурных голубей.
Призрачный лес был угрюмым и угрожающим, но страх как-то притупился. Скорее всего, потому, что внезапно я ощутил исходящую откуда-то из зарослей тоскливую безнадегу. Казалось, там беззвучно плакал кто-то беззащитный, одинокий и маленький. Вот и проявилась еще одна особенность моей далеко не самой здоровой психики. Как бы мне ни было плохо, как бы ни хотелось обиженно накрыться одеялом и пожалеть себя несчастного, но, если видел чью-то растерянность и страх, собственные заботы как-то уходили на второй план. Я далеко не добрый самаритянин и не имею желания помогать всем и каждому, но дети являлись исключением, лишь подтверждающим мой врожденный цинизм. Возможно, все это из-за собственного, не самого счастливого детства.
Главное, что в свое время смирило меня с необходимостью постоянного общения с существами, чей ум недоразвит, мораль зачаточна, а психика взрывоопасна, словно нитроглицерин, так это понимание абсолютной беззащитности детей во взрослом мире. Ребенок, за редчайшим исключением, является потенциальной жертвой. Даже здоровяк Карабанов, казалось бы, прикрытый от любых угроз репутацией своего чокнутого папаши, тоже страдает. Причем как бы ни больше тех, кого он тиранит в школе. Уверен, старший Кабан издевается над своим сыном со всей широтой своей черной и больной души. При этом он наверняка убежден, что все делает правильно и закаляет сына, готовя к взрослой жизни.