Дима сидел на крыльце, раскачиваясь на стуле, закинув одну ногу на перила. Из-под кепки торчали скрывающие уши путанные угольные волосы. Он достал из кармана кофты сигареты и медленно закурил. На нем были все те же джинсы, ноги обуты в старые со сломанными задниками кеды, теперь уже больше похожие на тапочки. В руках покоилась пивная банка. Мы пожали друг другу руки. Я бросил рюкзак и сел на табурет. Дима посмотрел на меня, кажется, даже радостно, но как-то уж больно издалека.
- Как я эту баню строил, это цирк был. - он отхлебнул и указал в ее сторону. - Старая погнил'а совсем, я ее раздербанил, а из более-менее живого и остатков сарая сложил эту. А все равно жаркая вышла, хех... Пойдем.
Дима встал, сделал последнюю затяжку, бросил окурок в консервную банку и, почесывая сильно заросшую щеку, спустился с крыльца.
- Зимовьё к лету сделаю и туда с женой и дочкой съедем.
Я заглянул внутрь через пустую оконную раму: в толще серой пыли стояла мебель, будто еще вчера служившая хозяевам: стол, один стул отодвинут, а второй - лежит перевернутым напротив. На стене рядом со шкафом даже висит пара фотографий и старый отрывной календарь. Похоже на декорации военных действий или на следы недавней ссоры - вся эта обвалившаяся штукатурка, паутина, затихшее сердце-печь...
- У меня одноклассник был. - заулыбался Дима. - Случилось ему однажды влюбиться насмерть - прямо сплошные страдания. И вот бросал он как-то раз камешки в окно этой самой своей любви, как в кино... бросал, бросал и разбил стекло на хрен!.. И вот тут начались настоящие страдания... - и усмехнулся сам себе.
Мы вошли в баню. В голову ударил затхлый сырой воздух. Темно настолько, что я вообще ничего не вижу. Только слышно, как Дима возится с печкой. Вспыхнула спичка, запахло серой и дымом, горящими газетой и корой. Похрустывая, занялись дрова.
Уличная свежесть теперь ощущалась ярче. Дима снова курил, наблюдая за тем, как идущего из трубы дыма становится больше.
- Мне тут приснился сон, будто я иду ночью под ЛЭП в сторону дома. Темнота такая, что даже луны не видно - чернющая. Я иду медленно, ногой нашаривая дорогу, но вскоре мне становится настолько жутко и страшно, что я не могу уже больше ни шагу сделать и просто ложусь в траву у обочины, думаю - переночую, а утром доберусь. И не слышно ничего вокруг, кроме шума деревьев и ветра, он прямо порывами такими бьет, кружит, с каждым разом будто сильнее, будто сейчас сорвет с земли кожу и меня вместе с ней. И вот я лег, а уснуть не могу - страшно, холодно, в траву кутаюсь, якобы это меня спасет. И все же решаю идти дальше, пытаюсь вернуться на дорогу, а найти ее не могу, все ползаю в ужасе, руками хватаюсь, щупаю, но кажется, что только отдаляюсь, что вообще ничего не найти, нет ее. И ощущение не покидает, мысль, что нужно просто глаза открыть, но ведь они открыты... И просыпаюсь, так ничего и не найдя... Банальщина, а забыть не могу, представляешь?
Он допивает, глубоко затягивается и, пустив огромную тучу дыма, на этот раз бросает окурок в опустевшую банку.
- Пойдем в дом.
Мы поднимаемся по скрипучим ступеням. Дима с порога орет:
- Маманя, Надя, ставьте чайник, едет ревизор! - и вот тут мне становится стыдно.
Первой в коридор выбегает дочурка, ловко хлопая топотуньками.
- Привет! - говорит.
- Привет! Тебя как зовут?
- Надя Дмитлина! А тибя?
- Как маму? А меня - Андрей. - улыбаюсь я. - тебе сколько годиков?
- Кли! - и убегает.
Выходит жена - высокая, длинноволосая, с серьезным и слегка недоверчивым взглядом.
- Ты чего не предупредил-то? - тихо говорит она Диме.
- Да перестань...
- Извините, что я так ворвался, просто погода меня совсем выгнала... меня Андрей зовут. - бормочу я и протягиваю, как дурак, руку.
- Ничего страшного. Надя. - отвечает она и жмет мою ладонь, после чего начинает заниматься столом.
На ходу поправляя прическу, выбегает мама.
- Ой, здрасьте!.. Вот умывальничек, пожалуйста, тапочки, сейчас кушать будем, садитесь, это самое...
- Здравствуйте!.. меня Андрей зовут...
- А я Антонина Федоровна... садитесь, садитесь.
Я сел за стол. Передо мной возникла кружка. Рядом дымился заварник.
- Вот сперва икряничек, это самое... потом - банька, после баньки - картошечка будет...
Я ел пирог, пил чай и украдкой разглядывал кухню. Очень чисто, на полках стоят старые милые жестяные контейнеры с надписями "сахар", "манна", "крупа"...
- Тебя Сизых искал, кстати. Утром заходил. - пробурчала Надя Диме.
- Совсем он плохой стал, бУхает, и бУхает... - горестно сказала мама.
- Ага... и бухАет!
- Ой, Димка, ну тебя...
- Ну а что? Чего с него взять, если он `ебень?!..
- Ой, жабу тебе в рот, Димка! - замахала руками мама, посмеиваясь.
Надя только посматривала исподлобья на мужа, грызя рафинад.
- Ты что ему сказала? - спросил у нее Дима.
- Что ты уехал.
- Правильно. Надоел уже ходить. Только не говори, что надолго, а то мало ли...
- Не дура, знаю.
Скрипнула дверь, в комнату вошел невысокий старик. Он был не столько толстый, сколько будто бы надутый, даже пуговицы на животе расходились от этого на когда-то белой, а теперь совсем уже засаленной рубашке. Я, кстати, сразу заметил, что в здешних местах мужская часть населения отличается невысоким ростом - особенно старики - и такими вот раздутыми животами. Первое можно объяснить тем, что здесь север, а вот второе... может Дима прав, говоря про рыбу?
- Привет, дед! - крикнул он.
- Здорово... - сдержанно пробормотал вошедший, смотря на меня.
- Андрюха, гость из Красноярска, ужинать с нами будет!
- Хм... из Красноярска? - тяжело дыша, переспросил старик.
- Андрей. - сказал я, встав.
- Федр Михеич. - и пожал мне руку, после чего сделал Диме какой-то едва уловимый жест, тот достал сигарету и протянул ему. Дед зажал ее большим и указательным пальцем, Дима прикурил, сказал вновь прибежавшей дочке не дышать бякой и пойти поиграть. Пальцы деда были чудовищно изуродованы артрозом. Он также спокойно продолжил, громко выдыхая носом после каждого слова:
- Я тут красил... окошки...
- В такую погоду? - усмехнулся Дима.
- ...дай, думаю, к вам зайду... пожабать... - невозмутимо договорил дед.
- Пожабать... - они стояли и смотрели друг на друга, улыбаясь, говоря на только им понятном языке ухмылок и перемигиваний.
- Плотину-то видали? - весело, даже немного гордо спросила у меня Антонина Федоровна.
- Видел-видел. Проезжал по... в общем - сквозь нее даже. - как можно более дружелюбно ответил я.
- А-а-а! - радовалась женщина.
- Ага-а-а, как бы еще он сюда попа-а-ал!.. - пробурчал Дима, ерничая.
- Только вот у вас ее, похоже, не особо любят... - я просто старался быть вежливым, участвовать в разговоре, но мой талант разводить ругань не подвел - шагнул я не туда.
- О-о-о! - сходу завелся Дима. - Не любят... А за что ее любить?!..
- Все! - выдохнула Надя. - Понеслась...
- За алюминиевые заводы?!.. За грязную воду?! За то, что рыбы нихрена теперь нет, а та, что есть - дохлая?!.. За то, что ничего теперь не растет?! За то, что людей, как собак выпнули, подачку сунули и пожгли все?!.. Они еще удивляются: "Чего это у нас деревня пьет? У них же все условия... РАБОЧИЕ МЕСТА!.. а они как были быдлом, дерьмом под ногами так и остались!.. УДОВОЛЬСТИЯ НЕТ, КОГДА НА НИХ СМОТРИШЬ, НЕПРИЯТНО И НЕКРАСИВО! ФУ-ФУ-ФУ!!! Я ГЛАЗА ИЗГОВНИЛ!" так пьют-то как раз потому, что ВСЕ УСЛОВИЯ ЕСТЬ, потому, что пришли однажды уверенные товарищи и решили, как будет лучше! "Вы знаете, так будет лучше для вас..." Сказали бы хоть: "Для всех", а лучше - честно: "Для нас"... А то, что вы поколениями занимались тем, чем теперь заниматься не сможете, так это оно и лучше! Разовьетесь! ПРОГРЕССИРУЕТЕ! Я одного не могу понять: какого хера некоторые люди так уверены в том, что они имеют право решать, как жить другим?! Как другим будет ЛУЧШЕ?! Что они имеют право разделять и властвовать?!! Что то тепло, в котором их жопа нежится - первостепенная вещь, и должно без конца становиться жарче! Жаль только, что горелым мясом не пахнет...