Тут открывается дверь, и заходят Нимиров и его Кира, раскрасневшаяся с мороза. Здороваемся.
- Трудоустроился. - улыбается Андрей.
- Да мне сообщили уже. - улыбаюсь в ответ.
- А я знаешь, где работаю?! - возбудилась Кира.
- Где? - спрашиваю, удивившись, что она вообще ко мне обращается.
- Администратором в борделе! Охренеть! - и радуется, как ненормальная, а у меня глаза на лоб лезут. - Шлюхи - такие забавные люди, ты бы видел!..
- Как Абакан? - спрашиваю.
- Нормас! "АЯН" пьянит!
- Соло. - Нимиров.
- Сика. - Артур.
- Ты там что делала-то?
- К родителям ездила, что еще. О! Прикиньте, там около их дома церковь всю жизнь недостроенная стояла. Мы в ней все детство тусовались и в школе потом. Чекешевский там... сечка... хи-хи... Так вот, они пару лет назад по супермаркетам понаставили коробок, типа "помогите достроить". "Они" - это, в смысле, попы. Ну или как там их. И я даже иногда, когда приезжала, по чиробасу донатила... И вот приезжаю в этот раз, а ее уже обшивают! И тут я поняла, что я - МЕЦЕНАТ! - и ржать.
- Андрей, ты чего звонил-то? - очухиваюсь.
Он резко улыбается и, достав из внутреннего кармана до сих пор не снятого пуховика косарь, протягивает его мне.
- Должен.
- Ты смеешься что ли? Это лет семь назад было. Я не бог - прощаю.
- Правильно! Обиды провоцируют рак! - орет Кира.
- Вклад, если?.. - и тут у него звонит телефон, он сразу переключается на него. - Да... привет... Здесь... С Кирой, Артуром, Ганьшиным... ну - Ганьшин... Андрей... ладно, не важно... - тут он резко сжимает кулак с купюрой и убирает ее в карман. - Ап?.. Сколько?.. Давай под камнем, как обычно... Понял!.."
- Ну, я пойду тогда? - говорю.
- С тобой пройдусь. - Артур.
Одеваемся, прощаюсь, выходим. Иссеченный лыжней стадион все так же молчит, окруженный шевелением спин берез и пристальными глазами осин. Мы шагаем по умеренно освещенной Ленинградской мимо МЧС к баракам и, свернув к ним - дальше, - в сторону "Юннатов". Вскоре нас окликают какие-то типы. "Все, - думаю, - началось - бред, нелепица, бесполезность".
- Дарова, пацаны. - включает положительного один.
- Дарова. - говорю.
- Че, как оно ваще, чем занимаетесь? - все тот же - свое вечное и вожделенное одно и то же. Так, наверное, с нами говорят века - пещерная полу-обезьяна выходит на связь со вчерашним неандертальцем.
- Да так - ходим-бродим. - типа спокоен, а сам думаю машинально о своих покрытых инеем патлах.
- Ходим-бродим, говоришь?.. слушай, а ты кто ваще по жизни, а, грива ебаная?
Эх, знали бы они, как смешон этот вопрос, и насколько он меня самого интересует. Что же сегодня за день, да и за жизнь паскудная?
- Кто, я? - встревает вдруг, едва заметно юродствуя, Артур. - Я - писатель!
Типы недоуменно смотрят друг на друга.
- Кто?
- Писатель я!
- Писатель?
- Ну.
И начинают ржать, чуть не до блевоты. От этого смеха у меня трясутся коленки. Ну и от страха и злости тоже - в том числе и на себя.
- И че ты делаешь?! Книжки что ли пишешь?!
- Ну да!
- Да кому они на хер нужны, зём-а-а-а?! охуеть! ха-ха-ха! - таращит глаза все тот же.
- Да всем. Может, если б и ты читал хоть по часу в год, то не был бы таким тупорылым говном.
Я едва не теряю сознание и, чтобы не охренеть, уверяю себя в том, что мне послышалось.
Настоящие же мужики на мгновение теряются, но, хоть это и едва заметно, уже лишаются своего преимущества. Всё, теперь - пан или пропал. Сантиметр до победы. Или до гроба.
- Ты чё, зё-ма-а-а-а?! - орет Артуру в лицо этот хер. - Ты чё-ё-ё, вафлиза-а-а?! - и вдруг - теряет запал и говорит своим:
- Пошлите, пацаны, а то тут СПИД, по ходу.
И они действительно оставляют нас. Артур закуривает. Я вижу, как у него дрожат руки.
- Ничего, меня как-то раз вцепили за то, что я дрищ. - пытаюсь смягчить обстановку. Артур ухмыляется.
- И - спасибо. - говорю.
- Да на пару же отбрёхивались, че ты. Наверное - единственный случай, когда тупорылое "слово сильнее оружия" - сработало... Лео Толстой был бы доволен... Это, ладно, че-то домой захотелось, хах... - смеется. - Ты уж извиняй, пойду...
- Давай.
Теперь уходит и он - своей смешной прыгучей походкой выкидного ножа среди бесполезности фонарей. И я шагаю домой. Слишком уж странный сегодня день - будто выдуманный каким-то идиотом. Слишком уж много сегодня слов - СТРАННЫХ.
***
Потом был Новый год со всем этим напускным весельем, проведенный дома. И впервые - без бабушки. В очередной раз меня заставили что-нибудь сказать, и я таки сдался, окруженный проклятыми бутербродами и салатами - ведь отказ смертному греху подобен: обиды, разочарование, мокрые глаза. Но что тут можно вообще сказать? Что год выдался извороченный и богатый на погань и скорбь - ничего нового? Или предполагалось, что я, согласно своему образованию, процитирую, например, Чехова, а потом спляшу вокруг его слов с умным видом?.. Но и это было бы воспринято как оскорбление...
В итоге - я выкрутился, сказав, что минувший год показал себя в предельной честности - не притворялся противоположным...
Потом - цирк уродов по телевизору-центру жизни. Лицо, что-то говорящее ст'олько лет, сколько мой брат живет, и никто его в очередной раз не слушает - это не обязательно, главное - млеть в экстазе. "Каждый может быть волшебником..." - говорит. Затем - взрывы за окном, ценою в тысячи средних зарплат, словно в попытке изо всех сил заставить себя поверить в то, что ты весел и рад. И лай бедных псов - счастья вам в Новом году!
- Знаешь, есть анекдот, - рассказывает мне, глядя на это брат. - Едет мужик в трамвае, хочет в туалет по мощному. И бубнит сам себе: "Я не хочу в туалет, я не хочу в туалет..." А потом такой: "Я не обосрался, я не обосрался..."
Мне традиционно пожелали в Новом году наконец повзрослеть. Я традиционно пообещал. И продолжил незаметно напиваться.
На Рождество меня позвали к себе Волошины. Я весь издергался, не зная, как себя вести. Постарался одеться празднично, купил бутылку "Алиготе" - взрослым, и шоколадного зайца - Надежде Дмитриевне. И тихим снежным вечером приехал на Ботанический, где вышел чуть раньше - пройтись по теплому сумеречному бульвару мимо скамеек, опушённых деревьев и фонарей. Со стороны начинавшейся здесь деревни породному тянуло дымом. И все было спокойно и свято - насколько могло быть таковым.
Я поднялся на девятый этаж, прошел по коридору и постучал в нужную дверь. "Войдите!" - гаркнул оттуда Димин голос. И я вошел.
Клянусь, там было, как в сказке: на жалкой горстке квадратных метров, кроме всего прочего, уместились еще и нарядная елка, и стол чуть ли не со свечами, и маленький ураганчик Надежда Дмитриевна, которой я сразу дарую зайца - шоколад, вот чему ребенок рад. "Только не весь сразу, слышишь? Доча, не весь сразу!" - говорит Надя и улыбается мне. На ней длинное платье и красивая вязаная кофта на пуговицах. Вручаю "Алиготе", Дима - даже надевший рубашку со свитером - смеется: "Ва-а-а-ай! Ну ты франт!" "А сам-то!" - отвечаю.
- Ладно, садитесь жрать, пожалуйста! - командует Волошин, потирая руки. - Как выражаются в определенных кругах... - и Наде, - Можно?
- Можно. - улыбается она.
- А что, больше никого не будет? - тихо спрашиваю хозяина.
- А кому еще сюда приходить? - чуть недоумевая, отвечает он.
И мы садимся за переполненный яствами стол. За моей спиной на полке шкафа вижу фотографию. На ней - Дима, Надя, совсем маленькая Надежда Дмитриевна, ее бабушка и прадед. Позади них - заледеевский дом. На обороте подписано, наверное, Диминой рукой: "Зима. Какая - не помню".
Мы празднуем (если это правильное слово). И как-то хорошо все, даже хозяин, вроде бы, ничем не гложим. Звонят в деревню. Ураганчик в какой-то момент устает и, выбрав место посадки у папы на руках, засыпает. И это слишком прекрасно.