Стакан идёт по кругу, и вот Толян уже откусывает голову следующей бутылке.
– А у вас песни-то свои есть? – интересуется ваш новый вокалист. – Что репетировать-то завтра будем?
Дэн берёт гитару, играет и поёт своим противным гнусавым голосом. Сейчас ты прекрасно слышишь, насколько он плох.
Толян в полном восторге. Кто ещё тут не верит, что панк-рок народный стиль?
– Ни хера себе! Ну ты дал, сынок! Охуеть не встать. Это же, блядь, чистая антисоветчина! Статья!
А Ник опять улыбается. Как же ты сейчас ненавидишь эту глумливую широченную улыбку!
– Понятно. Нет у вас своих песен. Эту я знаю. Крокодила песня. Очень хорошая.
– Есть у нас песни. Только их доделать надо. Скажи ему, Энди! – вспоминает про тебя подлый предатель.
Ты молчишь. Ник ловко заливает в себя очередной стакан. Интересно, сколько в него может вместиться? Литров двадцать?
– Крокодил крутой. Жалко мы с ним познакомиться как следует не успели. Теперь только через два года. – Ник передаёт стакан коллеге гитаристу.
– Ага. Только не через два, а через четыре. Он придёт, а нас как раз загребут, – вздыхает Дэн.
– А меня в армейку не возьмут, – радуется Ник. – И косить не надо. У меня мама – инвалид. Не дурак, не рахит – просто мама инвалид. Энди, дарю тебе припев.
– Бабе своей подари, – жалко бурчишь ты.
У Ника есть баба. Её зовут Марьяна. Он уже раз десять рассказывал сегодня, как возил её на днях в абортарий. Романтик, блядь. Что ты вообще делаешь здесь с этими козлами, Энди?
Толян наливает остатки портвейна. Держит бутылку над стаканом, пока не выходит последняя капля. Всё когда-нибудь кончается. Только твоё терпение, похоже, безгранично, Энди.
– Ну а я вот отслужил и не жалею. Школа жизни, блядь. – Толян высоко поднимает стакан. – Так что – за тех, кто в сапогах!
– Вот это правильный тост!
Из-за штабеля ящиков выходят три парня и две девчонки типично купчинского разлива. У одного – приземистого мордатого курносого-русоволосого нарядная дембельская форма и бывалая акустическая гитара с овальными наклейками, с которых вам улыбаются полуголые сисястые иностранки.
Ник вскакивает и энергично здоровается с дембелем за руку.
– Здорово, Захарка! Давно дембельнулся?
– О, Ник-бродяга, ты живой ещё? Уже неделю квасим, – докладывает курносый, слегка покачиваясь. И тут его мутноватый взгляд упирается сначала в Дэна, а потом и в твою яркую личность. – А это что за петушки крашеные с тобой?
Двое гопничков из дембельского эскорта услужливо ржут, глядя на вас. Девицы хихикают ярко накрашенными ртами. Они, кстати, ничего для гопницких жаб, вполне приличные. Если б ещё не эта перманентная химия а-ля Анджела Дэвис.
– Эти-то? – удивляется Ник, словно только нас увидел. – Так это панки местные. Вернее, плютики. Короче, битнички. Нормальные ребята. С Дэном так я ваще до восьмого вместе учился.
Захар опасно близко подходит к сидящему Дэну, не переставая пялиться на его выбеленную чёлку.
– Панки? Он же, сука, крашеный. Реально крашеный. А это что ещё за хуйня? Серёжка в ухе? Голубые, что ли? Жопошники? Громозеки? Пидоры?
Жабы и свита Захара продолжают отвратительно смеяться, вторя мерзким отрывистым хохотом каждому тявку своего вожака. В животе у тебя противным липким холодком разливается предчувствие драки. А вдруг тебя сейчас убьют? А ты ведь ещё ни разу не был с Объектом. Да что там не был… Даже ни разу не целовался ни с кем. Надо было сваливать, когда собирался. А теперь…
Дэн не спеша встаёт, лениво сжимает набитые кулаки и как-то чересчур ласково поглядывает на дембеля.
Ник пытается встать между ними. Включает все обертона своего бархатного баритона:
– Кончай залупаться, Захар! Все свои. Парни – музыканты. Музыканты – понимаешь, блядь? Группа «Каждый человек». Панк-рок играют.