– Фигасе рано. – Дэн жуёт и говорит, рискуя подавиться. Рисковый чувак. – Уже девять! Меня маманя за картошкой отправила. Я ж вчера не донёс. (Маленький кусочек сосиски всё-таки достаётся замершему перед Дэном пёсику Кузе.) И пофиг ей, что я вообще не спал. Ну может, и спал. Часа два. Пришёл домой в семь. О! А это что тут у нас? У! Картофанчик! Уважаю. (Дэн находит на табуретке завёрнутую в одеяло эмалированную кастрюльку с варёной картошкой, разворачивает и начинает есть её руками, макая в солонку на столе.) Значит, это, чего я говорил-то? А, в семь я пришёл. Батя уже ушёл, а мать спала. Ну в девять-то встала и меня подняла.
– А ты меня за компанию…
– Да чё ты ноешь? Мы ж теперь и есть компания, группа КаЧе! Забыл? Нужно песни писать, музыкантов собирать. – Дэн приканчивает последнюю картофелину и нежно смотрит тебе в глаза. – Или ты на вчерашнее обиделся? Зря. Я же знаю, у тебя девушка. Объект. Понимаю. Хотя и не очень. Вот у меня улётная ночка была. Такой фак-сейшен получился. Пять раз за ночь, прикинь. Жаба ненасытная попалась. Засосов наставила.
Дэн демонстрирует Энди сиренево-жёлтые следы на шее. У тебя последний (и первый к тому же) засос был в пионерском лагере «Голубая стрела». И поставил его тебе лютый пионер по кличке Чебурек. Такой у него был метод воспитания товарищей по палате через устрашение и засосы. Не самые приятные воспоминания. Ты, хмыкнув, показываешь Дэну большой палец. Пусть думает, что ты в восторге от его ночных подвигов. Хотя немножко завидно, если честно. И даже не немножко. Из радиоточки поёт Кобзон. Просит не думать о мгновеньях свысока. Песня хорошая. Но Кобзон задолбал.
– Мне кажется, что Кобзон был всегда. Сколько себя помню, он из радио поёт, – говоришь ты. – Его же ещё наши родители слушали. Представляешь, мы постареем, станем, как они, а Кобзон всё ещё будет эту свою нудоту петь. Страшно тебе? Мне страшно.
– Не ссы, – успокаивает тебя Дэн, наливая в кружку кислый гриб из трёхлитровой банки, закрытой покоричневевшей марлей. – Может, наши песни будут на радио играть, когда мы постареем.
– Это что же, мы с тобой, что ли, Кобзонами станем? – ужасаешься ты. – Так это ещё страшнее. Когда идём репать на точку к «Тво степс»?
Дэн кривит физиономию. Гриб реально (или даже нереально) кислый.
– Не идём.
– Как это? – В твоих глазах непонимание.
Дэн вздыхает.
– Да Ника вчера менты на пятнадцать суток загребли. Мне просто повезло. Сидели на скамейке, песни орали. Потом мы на минуту с жабами в кустики отошли, а тут и бобик ментовский нарисовался. Ещё и дождь полил. Втроём эти собаки еле-еле Ника повязали. Здоровый он всё-таки кабан.
Дэн повествует-живописует, размахивая руками. Ты явственно видишь, как три усталых усатых милиционера под проливным дождём тщетно пытаются скрутить пьянющего Ника. Он борется, как цирковой медведь. То менты падают на него, то он падает на них. Вот они все вместе барахтаются в луже. У Юрия Никулина не вышло бы смешнее. Наконец все дружно выбиваются из сил. Менты устало висят на Нике. Из бобика выходит злой водитель, которому нестерпимо надоел этот цирк, и разбивает о голову Ника одну за другой обе гитары. Ник лежит в ауте. Кровь из разбитой головы ручейком бежит в лужу. Ника за руки и за ноги затаскивают в машину. А Дэн с жабами отчаянно мокнут в кустах пышной сирени не в силах ничем помочь бедолаге.
– Да-а-а уж.
Рассказ Дэна тебя, похоже, несильно порадовал. Отлично вы вчера погуляли. Сходили за картошкой. И за дисками. Гитары жалко, и Ника тоже. Хотя… Отгадайте, кто теперь поёт в «Каждом человеке». Вот новый поворот – вторит твоим мыслям радио усатым голосом Кутикова.
– А я потом с горя к жабам попёрся обсыхать в общагу у парка Победы. Они же твоими коллегами оказались. Тоже будущие училки. Извини, чувак. Энди – училка. Очень смешно. – Ещё и дразнится гад. – Кстати, подружка Иркина на тебя запала. Очень жалела, что ты с нами не пошёл. Чёлка у тебя, говорит, ништяковая.
Дэн как бы невзначай дотрагивается до своей цветущей шеи, чтобы напомнить тебе о своих трофеях.
– Ага. Точно. Надо было пойти с вами. Чтобы с Ником на «сутки» загреметь. Спасибо! Я один раз тоже видел, как его прямо у его же парадной вязали. Позапрошлой осенью. И тоже дождь шёл, лужи кругом. Так и не смогли его скрутить. Мокрые, злые. Плюнули и ушли. Мы тогда ещё и знакомы-то особо не были. Я, честно говоря, офигел от его борзоты.