В ситуации, когда кто-то спасает тебе жизнь, ты остаешься его пожизненным должником. Это не закон – просто обычай, исключительно глубоко укорененный среди сталкерской и контрабандистской братии. Этим людям приходилось заботиться о себе, поскольку никому другому до них дела не было. Конечно, они предоставляли неоценимые услуги обитателям анклавов, работая курьерами или помогая очистить территорию, но редко когда случалось, чтобы они пользовались уважением среди уцелевших. Каждый обитатель подземелья, выбиравший жизнь бродяги – а обречены на такую становились люди, не принадлежащие ни к одному из сообществ, – воспринимался в анклавах как приблуда, а то и пария.
– Четыре новеньких угольных фильтра – вот сколько могу тебе дать, – Помнящий придвинул рюкзак. Свой, ясное дело. Не хотел никому показывать, каким богатством он располагает, а потому разделил их так, чтобы иметь под рукой малую часть, как раз на тот случай, если нужно будет с кем-то поторговаться. Предложил он честную цену: в Вольных Анклавах за такое число фильтров можно было получить до трех десятков ровнейших стрел.
– Но с головы, – быстро отозвался контрабандист, начав торги.
– Столько у меня нету, – Учитель покачал головой. – Четыре – это все, что у меня будет.
– В таком случае – по три, – не отступал Фартовый.
– Я ведь говорю – нету у меня больше. – Помнящий беспомощно развел руками. – Кроме того, ты же помнишь о решетке… – добавил со значением.
– Ладно, пусть будет по два, – сразу спасовал контрабандист.
– Добро, – кивнул Учитель.
Фартовый радовался, словно сумел повысить ставку как минимум раз в пять. «Он что, и правда думает, будто выторговал больше, чем я ему сперва предлагал?» Помнящий не собирался указывать на ошибку парня. Пусть радуется, что перехитрил пришельцев, может, из-за этого охотней им поможет.
– А вы зачем сюда пришли? – спросил все еще улыбающийся контрабандист, упрятав добычу в рюкзак.
– Ни зачем, – ответил честно Помнящий. – Хотим на другой берег перебраться. Идем к Башне.
– К сраному хрену лезете? – засмеялся Фартовый, кивая на виднеющуюся вдали конструкцию.
– Как-то так, – проворчал Учитель.
– Погоди, – контрабандист внимательно на него поглядел. Похоже, он понял, что пришельцы – вовсе не курьеры, прибывшие за товаром. – Кто вас сюда прислал? – он театральным жестом потянулся за ножом.
– Ржавый.
– Не знаю.
– Правая рука Жести.
Фартовый скривился. О шефе шефов он наверняка слышал, если и правда имел что-то общее с контрабандой. Конечно, Помнящий не разговаривал ни с кем из важняков этой сети, просто повторял имена, названные ему информатором.
– А ты не гонишь?
– Если б я гнал, то ногами бы шевелил, а не губами. Знак видишь? – спросил, он, повторив тот же жест, который совершал уже на улице.
– Ну типа, – контрабандист отвернулся к Немому: – А ты там чего сидишь, словно под серой заразой? – парень даже не шевельнулся. – Тебе говорю, сраный ты…
– Сына моего в покое оставь, – тихо попросил Помнящий.
– Это твой сын?
– А что?
– А ничего, просто он какой-то малохольный.
– В мать пошел.
– Бррр… – Фартовый скривился. – Не завидую тебе, братка, – добавил с непритворным сочувствием.
Немой не был лучшим ребенком на свете, это правда. Рана на голове, что лишила его слуха и речи, отразилась и на внешнем виде. Чуть деформированное, лишенное всякого выражения лицо, явно уплощенный за левым виском череп – все складывалось в печальный образ инвалида. Таковых нечасто видывали в мире, кодексы которого требовали, чтобы больных детей сразу же после рождения выносили на поверхность и там оставляли. Жестокий обычай, перенятый у воинственных викингов и спартанцев, увы, был необходимостью. Пощадить калеку – это лишь заставить его страдать еще больше. В первые годы после Атаки, когда новые законы еще не существовали, в таком убеждались не раз и не два, оттого довоенная этика быстро оказалась позабыта, и никто не пытался ее воскрешать – даже ультраортодоксы Нового Ватикана, оглашая миру содержание нового Декалога, обошли эту проблему молчанием.
– Слышь, молодой, прости, – мгновением позже добавил контрабандист.
– Он тебя не слышит, – обронил Помнящий, чтобы отвлечь внимание Фартового от сына.
– Что значит: не слышит меня? Я чего, тихо говорю?
– Нет. Он тебя не слышит, потому что глухонемой.
Фартовый покачал головой.
– Страх, – проворчал, глядя на Немого с недоверием, но оставил все же его в покое. – Несчастный случай? – спросил через минуту, не поворачивая головы.