– Ещё бы, – сказал он издали, но голос прозвучал так, словно стоит с нами рядом, ритуально поплевал через левое плечо, подчеркивая знание таких древних традиций. – Но мы же не истинные человеки, а настоящие?..
Х-61 сказал сварливо:
– Но ты и сам бои смотришь!
– Только цифровые, – пояснил Тартарин гордо. – Я гуманист с человеческим лицом и с остальными неоцифрованными органами.
Он моментально переместился к нам через пространство зала, словно голография, хотя мы с Х-61 и Ламмером помним, не любит эти штуки и является везде во плоти.
– Это на тебя тьфу, – ответил он. – Вживую – это вживую!.. Пока не запретили, надо смотреть и записывать. Потом будем пересматривать, меняться, коллекционировать запретное и даже запрещенное.
Ламмер жеманно сдвинул плечами.
– Запретят здесь, перееду в другую общину, где посвободнее. О, Марат явился!
Марат не явился, а возник сразу в цвете, запахе и объёме, чуть ли не баскетбольного роста, в плечах ширь, грудь колесом, квадратная челюсть, надбровные дуги как у неандертальца.
Я вздохнул, в моё время даже нобелевские лауреаты каторжанились хотя бы по часу в тренажерном зале, пыхтя с гантелями и штангами, а сейчас любые мышцы по желанию. Такое из нас не вытравить никаким прогрессом, потому всякий самец в первую очередь вздувает себя мышцы до карикатурности, хотя и понимаем, что когда все вокруг атлеты, то никто не скажет тебе вслед: «Ух ты, какая мускулатурища!»
Марат пошёл к нам бодрый и пружинящий, Ламмер поморщился, когда тот бодро запел фронтовую песенку сороковых годов прошлого столетия:
– Вот сижу на дне окопа, что-то грустно стало мне, у меня промокла жопа, потому что в молофье…
Х-61 сказал недовольно:
– Ты панк, что ли?.. Откуда у тебя эти песни Генделя?
– Сам ты Гендель, – ответил Марат оскорбленно. – Это Шуберт, не иначе!.. А то и сам Мендельсон.
Х-61 смолчал, как и Ламмер, вижу по их лицам, что Марат слишком уж утрирует и подчеркивает, что отключен от мировой копилки знаний, да пошла она, сами с усами, от умностей голова болит, и вообще меньше знаешь – лучше спишь.
Ламмер сказал с ехидной льстивостью:
– Батюшка, у вас барсетка горит.
Марат поинтересовался с ленцой в голосе:
– А что это?
Х-61 хмыкнул, разленились настолько, что даже не посмотрят в инете, хотя это наносекундное дело. Все мы постоянно во всемирной сети, знания мира наши, стоит только мысленно восхотеть что-то узнать, как тут же вот оно прямо в мозгу, но мы из тех осторожничающих, кто побаивается рухнуться и потеряться под массивом информации, перед которой Гималаи просто песчинка малая и просто никакая.
Тартарин буркнул:
– Беда с этой молодежью. Глыбже Сюсюндры никого не знают. Даже про Аню Межелайтис, стыдно сказать, не слышали!.. Sic transit gloria mundi.
Ламмер посмотрел искоса, но смолчал. Он тоже, как и многие, слегка подчистил память, а то и не слегка. У каждого из нас есть стыдные моменты прошлого, в которых не признаемся даже лучшим из друзей.
Я тоже чуть было не, но в последний момент не то, чтобы остановился или отказался, а чуточку отложил, чтобы сперва ещё раз обдумать, как бы чего не вышло.
В конце-концов решил, что то был не я, а прошлый я, что не совсем нынешний я. Тот был совсем молодой гусеничкой, плохо ориентировался в отношениях, потому и накосячил. Теперь все понимаю, но исправить поздно, можно только вымарать из памяти. Вымарать – это хорошо, но плохо, вторжения в память очень не любим и по возможности не допускаем, хотя в этом случае вторгаться будет не чужак, а сам к себе, но всё-таки в этом есть что-то трусливое, а я же из поколения, когда мужчина должен быть дубом и защищать женщин, как бы они не суфражистили.
В стене напротив вспыхнуло, из звездного проема вышел Новак. Явно рисуется, у всех у нас страх перед телепортами, всё-таки входит один человек, а выходит совсем другой, т. к., на входе распыляется на атомы, а на другом конце пространственного туннеля собирается из тех атомов, что поблизости.
Для нас всех это тот же Новак, хотя на самом деле тот был безболезненно убит, а этот только думает, что он тот же самый, это нам пофигу из чего собран, если разницы не видно.
Тартарин сказал вполголоса:
– Гордец. Но у него есть работа.
Марат буркнул:
– У всех нас, кто хочет, есть. Вон Гавгамел даже стену лупает.
Тартарин покачал головой, голос его стал торжественным:
– У него настоящая.
Явтух и Ламмер переглянулись, Явтух спросил с недоверием:
– Хочешь сказать, даже знает, что делает?
Тартарин кивнул.
– Знает. По крайней мере так говорит.
– Врёт, – сказал Марат безапелляционно. – Я слышал, снова разрешили глушилки, закрывают мысли.