– Как это, – спросил Казуальник в недоумении, – ломать?
– Не знаю, – ответил Гавгамел. – Но не будешь ломать, сразу выпорет на конюшне.
Южанин сказал с плывущего вместе со всеми дивана голосом утомлённого солнцем сибарита:
– Да ладно вам. Вообще не знаем, кто из нас мы, а кто не мы, а вы о предметах туалета.
Гавгамел прорычал:
– Разговорчики в строю!.. В две шеренги б вас построить…
Я сказал в нетерпении:
– Ты прав, хватит болтовни. Начинаем строить для него инфраструктуру. Его барское имение, псарню, где будет брать борзыми щенками… или это не он брал?.. конюшню для орловских рысаков, ванную, туалет…
Казуальник прервал:
– Какую ванную? Тогда мылись в кадке. А туалетом служил горшок под кроватью. Днем проще было помочиться с крыльца. Ради такого дела стоит посмотреть в википедии, что тогда было и каким.
Гавгамел вышел вперед, могучий и кряжистый, как бессмертный олимпийский бог, что уже создавал мир, красиво и мощно раскинул руки.
– Готовы?
Я сказал в нетерпении:
– Начали!
Глава 14
И хотя всё это можно было создать за минуту, даже за секунды, будь мы пособраннее и дисциплинированнее, но провозились полдня, убирая асфальт и брусчатку и заставляя возникать на их месте убогие строения, чахлые деревца тогдашних садов, стаю худых и горбатых собак, такими были борзые, а потом насажали вдоль едва заметной дороги мелкие уродливые домишки крестьян.
Головной дом имения, массивный и весь из неотёсанного дерева, обзавёлся крышей, некоторое время в ускоренном темпе менялись наличники и ставни, а когда всё застыло в неподвижности, мы некоторое время почти не дышали, словно страшились, что все рассеется.
Наконец Гавгамел, сияющий и торжественный, широким жестом указал на главный дом усадьбы.
– Всё вроде бы… Шеф?
Я произнес сдавленным голосом:
– Проверим.
Южанин пояснил с дивана:
– Все восстановлено по документам, щас вот просматриваю. Пушкин очнётся в своем кабинете и на той кровати, где… склеил ласты. Или испустил дух.
– Отдал Богу душу, – уточнил Гавгамел. – Он был религиозен, несмотря на бунтарство. В загробную жизнь верил, но при таком обилии баб-с, шампанского и мирской суеты особо в мракобесие не вникал.
Южанин сказал предостерегающе:
– Ш-ш-ш… только не при Казуальнике. Он всё ещё верит в Бога.
– Не ещё, – поправил Казуальник педантично, – а снова. На новом уровне самопознания себя и своего места во вселенной.
– На том самом, – согласился Гавгамел, – что ниже, хоть и выше. Нам это знакомо, проходили. А вот Пушкину ещё предстоит.
Я всё ещё мысленно сравнивал созданное с документами той эпохи, где сохранилась обстановка пушкинского имения. С виду всё верно, умом понимаем, что воссоздано с точностью до атома, но неужели в такой убогости жили даже дворяне?
Тартарин всматривался с великим подозрением. На лице отчётливое желание найти хоть что-то, к чему можно придраться и показать своё превосходство, наконец сказал с апломбом:
– А где конюшня?.. Ну место, где порол крепостных?.. Кстати, как насчёт этичности в данном варианте?.. Пусть не реальные, но все же как-то коробит моё пролетарское воспитание в стиле кантианства.
Гавгамел ответил обиженно:
– Мы же сейчас просто восстановители прошлого, технические работники! Нас моральные проблемы не копулируют.
Я вздохнул, как раз моральные проблемы и будут доставать всё больше, их решать труднее, а Казуальник, видя мои насупленные брови, сказал поспешно:
– Шеф, алмазно ясно, каждый воскрешённый должен получить обстановку своей эпохи! Так?.
– Так, – ответил я с неохотой. – Это аксиоматично.
– Это первый шаг, – заявил Казуальник, – мы его сейчас сделали! Не скажу, что очень трудный шаг, но всё равно никто ещё не топтал сюда тропу!
– В неизведанное, – подсказал Южанин.
– В неизведанное, – согласился Казуальник. – А дальше решим, что… ага, дальше и глыбже.
– Что решим? – спросил Ламмер, вид у него был такой, что одновременно насилует наложниц в своем виртуальном мире, – С чем решим?
Казуальник пояснил терпеливо:
– То ли оставить наше всё в том привычном мире, я о Пушкине, если некоторые тут недопонимают, то ли приобщать к нашему.
Я обдумывал, всегда у нас так, сперва делаем, а потом думаем, что же натворили, а Гавгамел сказал весело:
– Ты что, как это приобщать к нашему? Пушкин повесится или под паровоз скакнёт, как Анна Каренина, если не дать пороть крепостных и трахать деревенских девок по его законному и неотъемлемому праву господина и барина! Вообще-то я по своей мудрости умнейшего из пескарей не взялся бы решать.