Южанину было лениво вылезать из кресла и тащиться к скромно возникшему в сторонке холодильнику, сложил пальцы полупучком и повернул в воздухе, зажимая ими незримый вентиль.
Комната послушно сдвинулась с места и повернулась так, что ему только протянуть руку, но поленился шевельнуться, только уставился бараньим взглядом на дверцу холодильника.
Та послушно распахнулась, он придирчиво осмотрел содержимое, только тогда растопырил пальцы, и одна из бутылок пива соскользнула с полки и переместилась ему в растопыренную ладонь.
Он отхлебнул из горла, засиял, сказал хрипловатым от наслаждения голосом:
– Клёво… Не зря наши предки жилы рвали, царя свергали и строили совершенное общество!..
– А будет ещё совершеннее, – заверил Ламмер, но подумал и сказал с аристократическим недоумением, – только куда уж?
Казуальник подвигал задом в роскошнейшем кресле, императорские рядом с таким просто наскоро сколоченные деревенские лавчонки, сказал неспешно:
– Так что вообще… с воскрешением?.. В перспективе?
– По Фёдорову? – уточнил Южанин.
– Ну да, – ответил Казуальник, – а то замороженных уже всех оживили. Без всяких фанфар, даже обидно. Великое дело, а прошло так буднично.
Южанин ответил лениво:
– Замороженные – это ж все равно что заснувшие. Разбудили, только и делов.
– Я слышал, – спросил Казуальник, – их всё ещё не выпускают?
– Период реабилитации, – напомнил Гавгамел. – Потом выпустят. А вот с нашим всеобщим воскрешением всё-таки ожидаю трабловость. Вон у Ламмера уже руки трясутся.
– У Ламмера всё трясется, – сказал Казуальник. – Но и с нашими оживлёнными все будет путём. Понятно же, у сингуляров всё ускорено. Пусть нам сказали насчет воскрешения в первый же день, как стало можно, но с того момента у них прошли годы! Так что всё путём.
Гавгамел отмахнулся.
– Не лезь в мою чистую голову грязными сапожищами. Траблы с тем, что дальше. Я же участвую в программе. Забыл?.. Техника уже с нетерпением ждёт, когда наконец поднимемся из-за стола. Хоть и спряталась.
– Ага, с нетерпением!.. Думаю, сингуляры захапали всё, никакой тебе техники!.. Это у нас всё ещё есть, да и то где-то спряталась, будто мы ещё и луддисты. Или пока рассыпалась на атомы, а в нужное время сразу соберётся в терминаторов.
Южанин выпустил из пальцев пустую бутылку, что тут же растворилась в воздухе, цапнул другую и сказал живо:
– Тогда всё путём. Жду с нетерпением, но торопиться не надо. Это великий день и великое деяние!.. Мы обязаны запомнить каждое мгновение, потому не надо суетиться, как мыши у кормушки.
– Мы и не спешим, – сообщил Гавгамел, – но и не затягиваем, хотя и не укладываемся… а что, нам кто-то ставил сроки? У нас всё на волонтерской основе. Может начать прям щас, не дожидаясь опоздунов!
Южанин в непритворном испуге дернулся так, что лицо заколыхалось, как молоко в пластиковом тонком пластике.
– Ты сдурел?.. Я ещё пиво не допил. Кощунство. Предки нас любят, потому подождут. Для них все равно, сколько спать вечным сном, а пиво нагреется.
– Подождут, – согласился Казуальник. – День больно хороший, некрасиво транжирить на работу. Это вон Гавгамел сумасшедший. Про шефа молчу, ему положено, хоть и не хочется, по глазам вижу.
Гавгамел запротестовал:
– Какая же это работа, придурки!.. Это же так клёво – воскресить родителей, великих людей… а потом можно и остальных, нам не жалко. Не трудиться, только рукой водить! А пальцами так и вовсе.
– Остальных можно и не воскрешать, – заметил Явтух глубокомысленно. – Но можно и воскресить, раз они остальные. Но если фёдоровцы, то воскресим всех, хотя сейчас вот думаю, а нафига?
Южанин вздохнул так тяжко, что даже на мгновение оторвал губы от банки с пивом.
– Тоже так думаю, – сообщил он, – но это как бы нехорошо. Фёдоров считает, нужно всех. Потому что, грит, и от дураков дети бывают, а те не всегда идиоты, бывает, рождают и вовсе гениев. Так что и дуракам мы обязаны! И вообще, они же строили этот мир, хотя что понимали!..
Ламмер обронил в сторонке:
– Муравьи вон тоже строят. Их воскресим?
Гавгамел прорычал с великодушием льва, царя зверей и всего леса:
– Всех-всех!.. Возможности теперь хоть анусом вкушай, техника без дела ржавеет, занять её надо, а то насчет бунта размечтается. Да и мы наконец-то сделаем доброе дело, о котором так мечтал Фёдоров и этот, как ты его назвал, ага, Маяковский!